prosvetj: (Default)
"Навсегда", "на всю жизнь", "до самого конца вместе", "мы справимся", "вдвоём мы сила" - ну, сами знаете, не маленькие.

В день, когда он умрёт, она будет растеряна. Потому что дальше надо одной, а одной непривычно, да и не девочка давно, так что придётся именно одной, мужчины любят молодых или хотя бы богатых. Впрочем, нечего пенять на мужчин - весь мир любит молодых и богатых. Старых и небогатых принимают как данность, как печальную изнанку некогда шиншиллового пальто, им место в хосписе, хотя и там не особенно радуются новому пациенту. Да и что ей делать в хосписе, коли она больна старостью, а не раком или там глаукомой какой, что ли. Одной... Самой платить по счетам, самой думать о бюджете, причем думать с позиции рачительности, чтобы хватало на овощи, на овсянку, на лекарства, на необходимый минимум, чёрт его дери, сопровождающий бренную жизнь каждого из нас. Она понятия не имеет, как он сводил концы с концами. Она боится счетов, не умеет посчитать, сколько платить за свет, она ненавидит женщин в окошках коммунальных платежей, но он умер, а больше никто не возьмёт на себя забот о ней.

Дети - те точно нет. Отдельные люди. Своя жизнь. Дочь будет позванивать, конечно, но она уже примирилась с мыслью, что родители уйдут раньше, у неё свой ад, ад, в котором она должна смириться с тем, что потеряет людей, которые любили её просто так, за сам факт её существования. Все прочие любят её за что-то. Или вопреки чему-то. А они любили её просто так, это правда. И вот теперь дочь вырезает из себя если не любовь к ним, то привычку к ним. А, вырезая, отдаляется, это логично и понятно. Потеряв отца, она приготовится к потере матери и будет взрослой, то есть холодной и почти равнодушной. Нет, на неё рассчитывать нечего. Сын? Да полно. Сын отдалился ещё в пятнадцать. Он не мучается метафизическими страданиями, он плотно стоит на ногах, прижав ступни к земле, он не допустит того, чтобы что-то выбило его из колеи. Родители старые - да. Значит, умрут. Значит, его обязанность - оплатить похороны. И идти дальше, тут вам жизнь, а не детский утренник. Именно так они его и воспитали.

Она позвонит сыну. Она позвонит дочери. Она погладит по руке того, кто был ей мужем. И останется одна. Старая. Беспомощная. Одинокая.

Боже мой, мы все - удивительные эгоцентрики. Удивительные.

Лично я хочу умереть первой. Пусть он сам решает, как он будет после меня.

Господи, слышишь? Первой!
prosvetj: (Default)
Она красива. Она из тех женщин, которых мужчины, по мнению секретарши Верочки из "Служебного романа", не пропускают. Тридцать восемь - это такой возраст, когда на двадцать пять уже не тянешь, а на тридцать ещё можно, особенно если в сумерках стоять спиной к окну. Или сидеть. Она одинока, занята собой, потому все такие тонкости знает и тщательно выбирает место в кафе, чтобы эффектно сидеть и умопомрачительно выглядеть. Я плюхаюсь напротив, расхристанная от жары и просто от неумения выбирать эффектные позы, ставлю ноги на перекладину стула, подпираю щеку рукой и начинаю слушать.

- Понимаешь, только и делаю, что жду, - начинает она свой обычный для меня монолог. - Собаку купила, чтоб ждать было не скучно, с ней и правда веселей, она такая дура прелестная. Только с ней столько мороки, уехать в отпуск - целое дело, но она теплая, меня любит... Только как бы мне не стать той, что всю жизнь живет одна, меняя умерших собачек на новых.
- Погоди, а как твой этот... (я щелкаю пальцами) ну... блин! Механик, что ли?
- Сама ты механик! - обиженно откидывается она на спинку стула. - Конструктор он. Что-то там с космосом, но толком не знаю, они же все такие секретные, такие на подписке на какой-то... Впрочем, уже всё равно. Мы расстались.

Конструктору было сорок лет. Он уже лет семь как был разведен и в личной жизни перебивался несерьёзными романчиками, что-то в той (предразводной) жизни так его ударило, что я не представляла себе его вновь на ком-то женившимся. Но одно дело - я, а совсем другое - Юлька. Ей вообще не надо реальности, она все сама себе способна представить. Вот тут они с конструктором станут спать, вот тут - завтракать, она все красиво разложит, украсит тосты листиками мяты, а на ужин у них будет то-то и то-то, а вечерами они станут смотреть вот это-то, а ещё ей не поздно родить... Собственно, на моменте, когда она рассказала конструктору, как она распланировала их будущее, конструктор, уверенный до этого, что она тоже ведёт с ним необременительный роман, а вовсе не позиционную войну по завоеванию его жизненного пространства, немедленно покинул здание, что твой Элвис. Напоследок припечатав Юльку "половозрелой идиоткой", между прочим.

Юлька сидит, рассказывает мне об этом, делает губы трагической скобкой, а я параллельно вспоминаю всех её Аркашек и Димасиков, всех её Андрюшечек и Германов Евгеньичей - и понимаю отстраненностью незаинтересованного человека, что вот же ж, Юлька, тебе и впрямь светит прожить твою жизнь в мечтаниях, подкладывая под бок по ночам собачку-недоразумение, чтоб та грела и создавала иллюзию живого присутствия. Ты собачку завела не от любви к животным, не от интереса к ним, не для радости, которую они дарят людям - ты завела её для иллюзии, милая. Мол, дома ждут, надо идти. Мол, извини, мне надо спешить, у меня дела (очередному конструктору или ещё кому такому) - и фьюить! - гордо ушла. Юлька ты Юлька, дурища ты дурища, тебе, черт тебя возьми, скоро сорок, а так и не понимаешь, что любому мужчине от тебя нужны не планы на совместную жизнь после трех свиданий, а тепло, понимаешь? Тепло. Они ведь все уже взрослые, жизнью мятые да битые, им стихов не надо, им "Элегия" Массне никуда не впилась, им прижаться хочется, нужность свою почувствовать, необходимость, слышишь, Юльк? А ты им "можем не жениться, станем так жить - ну, чтоб ты не боялся, если что". Надо так, а? Я вот не мужик, но коли мне с третьего свидания прочесть стихи, поставить "Элегию" и предложить брачные узы - я сбегу быстро и некрасиво, может, даже через балкон и в одном белье.

Господи, Юлька ты Юлька... Не нужны никому твои романтические иллюзии, ни мне, ни конструктору, ни зоотехнику, ни президенту. У нас на случай романтических настроений есть книги и фильмы. И близкие, с которыми можно распить нечто романтическое. А ты всё танцуешь на своих граблях, все вытесываешь из своих партнеров Галатею, с первого же дня знакомства и лопатой, причем. Они не такие, как есть, нет! Они должны быть (точно дура ты, Юльк) такими, какими ты их хочешь видеть. И вот ты начинаешь лупить ни в чем не повинных сформировавшихся сорокалетних мужиков лопатой по спине. Своими представлениями о том, как вы будете правильно жить. А мужик ещё толком разуться, на минуточку, не успел...

- Эй! - возмущенно кричит Юлька и машет передо мной сигаретой.
- А? - вздрагиваю я.
- Ты где сейчас была, я тут ору тебе, ору! - обижается Юлька.
- Прости, чего-то задумалась, - развожу руками я.
- Так я тебя опять спрашиваю - сколько мне ещё ждать, а? Тридцать восемь лет жду! Найдите мне уже нормального мужика, у вас же столько знакомых, а? У тебя, у Ленки, у Рябинина, у..., - перечисляет общих друзей Юлька.
- Юль, - говорю я. - Да забей, а? Поживи пока эгоисткой, только для себя. А там, глядишь, и сорок скоро. А в сорок лет - что?
- ...Жизнь только начинается, - улыбается Юлька. Улыбается, а у самой в глазах слезы стоят.

Познакомьтесь кто-нибудь с нашей Юлькой, в самом деле. Она хороший человек, правда. Нету больше сил выслушивать ежемесячно про её тридцать восемь лет ожидания. А ну как в сорок лет она ещё чего хуже придумает? Или сделает традиционные монологи ещё более длинными? Я ж тогда точно выскажу ей всё, что думаю. А кому это поможет, а? То-то и оно, что никому...
prosvetj: (Default)
- Джисис крайст, Агафонов - это ты?! - вопит тётка средних лет, увидев лысоватого высокого блондина с растерянными глазами, идущего по школе и явно не помнящего, куда идти - и не понимающего, как себя вести, коли куда-то всё же дойдет. Тот, кого назвали Агафоновым, долго вглядывается в бегущую на таран тётку, наконец, за секунду до тёткиного тарзаньего прыжка ему в объятья, светлеет лицом и хватает тётку с не менее восторженным воплем "Кондрашова-а-а!". Тётка Кондрашова висит на высоком Агафонове и болтает сосисочными ножками, размазывая по Агафоновской рубашке алую помаду. Да-да, так начинается встреча выпускников. И дата-то глупая какая-то - 23 года спустя, но Кондрашова понаехала из своих Америк впервые за пятнадцать лет и аж на два месяца, а с её энергией секретаря школьной комсомольской организации, которая вся при ней, за это время можно сделать что угодно: хоть в космос коллективно слетать, хоть повернуть реки вспять, хоть вот собрать класс на посиделки.

Кондрашова прилетела продавать квартиру отца. У неё был сильно пожилой отец, когда мы ещё в школе учились, так что то, что он умер спустя 23 года после её окончания нами, балбесами, - это удивительно. Чуть не дотянул до девяноста лет, между прочим. Кондрашова позвонила мне в ночи, завопила "Верка-а-а! Узнаешь?!" - и на моё недовольное "Нет" и "Вы вообще знаете, который час?!", немедленно захохотала и сказала, что это Вика Кондрашова, что мне срочно надо прилететь на малую родину, что будет грандиозная встреча выпускников, что она уже всё вовсю подготавливает.
- Вы... Ты... С ума сошли? - спросила я, толком не проснувшись. - Я не могу прилететь. У меня семья. Работа. Я не смогу.
- Прям! - нагло сообщила мне Вика в ночную трубку. - Сможешь! Я тебе не идиотка, я твоему начальству сказала, что ты должна прилететь и получить медаль за вклад в развитие родного региона, поняла? Они тебя не просто отпустят, они тебя командируют, ясно?!
- Ты крышей поехала, что ли?! - возмущенно заорала я, окончательно проснувшись и оценив весь тот бред, который несла Кондрашова в ночи. - Никуда я не полечу, что за идиотизм!

...Не люблю летать. Вышла из самолёта голодная, ни секунды не спавшая, злая и помятая. Багажа с собой не брала, на два дня мне хватит и моей спортивной сумки с минимумом вещей, но вообще, конечно, я впервые после юношеских безобразий совершаю подобную глупость - куда приперлась, зачем, на черта ме сдалась эта встреча? Но всё произошло как в дыму, начальство уважительно пожало мне руку и сказало, что с удовольствием оплатит дорогу такой знаменитой мне, которой аж медаль вручат ("А может быть вручат!", - машинально пропела я про себя). В таком же странно изогнутом пространстве ирреальности, которое закрутил вокруг меня один звонок неуемной Кондрашовой, я получила командировочные, выкупила билет, собрала сумку, чмокнула родных и близких в их ошарашенные носы - и вот я тут, привет, любимый город, можешь спать беспокойно, сегодня вечером десятый "А" за каким-то дьяволом встречается в почти полном составе.

Кондрашова встретила меня на круге таксистов перед аэропортом.
- А-а-а! - радостно закричала она, вперив в меня глаза-буравчики и заколыхав бюстом в короткой пробежке в мою сторону. - Блондинка, гляньте! (местные таксисты с нтересом повернулись и стали на меня пялиться). Худая, как доска! Позвоню твоему мужу, скажу, чтоб кормил насильно!
- Это я на твоем фоне, - автоматически укусила я Кондрашову, чувствуя себя совершенно нелепо. Я ж с ней не дружила ни разу, ну, учились в одном классе - и что? Нет же, приехала вот. И вправду какая-то ирреальность.
- Как была языкатая, так и осталась! - захохотала Вика и стала пихать меня в сторону машины.

Вот что я вам скажу, уважаемые: встреча с одноклассниками через двадцать три года - это, блин, истпытание ещё то. Ладно бы лысеющий Агафонов, бог бы с ним. А толстая неухоженная бабень, в которую превратилась самая красивая девочка класса, Алинка Михайлова?! А Костик Дорн, выросший в импозантного мужчину из горбоносого и вечно гайморитного ботаника? А наша классуха Галина Ивановна, которую прям сейчас хочется сдать в хоспис, глядя, как она с интервалом в минуту старушачьи передергивает головой?! Оно мне надо - знать, что у неё уже два инсульта за спиной?! Хотя... Хотя разговорились постепенно. Заулыбались. Вспомнили про дымовуху в кабинете химузы; выпили, не чокаясь, за Димку Сушкина, погибшего в шахте; помянули тихим недобрым словом стукача и мерзавца Кису Лаптева, который, оказывается, уже по тертьему разу сел - туда ему и дорога, честно. Сашка Соломкин достал гитару, спели, погрустили, снова поржали, облили вином Черепанову, сказали, что случайно - она надулась, а мы ей "Помнишь, как ты весь класс заложила, когда мы журнал из учительской украли?!". Ну и всё такое, ничего нового, в общем-то, ничего неожиданного, а на душе хорошо. Медали мне, конечно, ни за какие заслуги не дали, но Кондрашова дала мне удостоврение, подтверждающее вручение означенной медали.
- Где взяла? - удивилась я.
- Тю! В наш-то век технического прогресса! - захохотала она и сказала, что в местной администрации работает Валька Цветкова, тоже наша одноклассница, она не придёт, она в командировке, но душою с нами и вот-вот позвонит. У Вальки, мол, этих удостоверений - как гуталину, так что всё пучком, похвались перед начальством.

Нет, правда, хороший был вечер. Сумбурный, странный, удивительный, но я рада была видеть эти знакомые-чужие морды моих одноклассников. Какое-то забавное чувство, какое-то... Не знаю. Но не жалею, честно. Слетала, сменила, что называется, картинку, как-то взбодрилась, что ли. В общем, спасибо Кондрашовой - вот ведь сгусток энергии, мама моя!

...Меня как током ударило (я впервые оценила точность этой фразы), когда спустя пару месяцев меня набрал Агафонов.
- Верк, - сказал он. И замолчал. И меня и впрямь как током - я вдруг поняла, что случилось такое плохое, такое, что не поправить.
- Что? - спросила я, а сама уже автоматически нащупывала на столе сигареты.
- Знаешь, - сказал Агафонов и хлюпнул носом, - знаешь, а Вика-то умерла. Ей там в Штатах какой-то дикий диагноз поставили, сказали, что у неё полгода максимум, ну вот она и промчалась везде. Попрощаться типа. Никому ничего не сказала. Ни слова. А нынче мне муж её позвонил. Сказал спасибо, я трубку-то старшему передал, он шпрехает по инглишу-то, он всё понял. Спасибо, мол, что Вика приехала такой счастливой от нас, что мы собрались, что... Ну, короче. А я-то идти не хотел, жена не хотела пускать, мы ж с Алинкой Михайловой чуть в ЗАГС не сбегали после выпускного, жена ревновала. Вика её уговорила. Как - сам не понимаю. Такие дела, слышишь?

...Чёрт его знает, где тогда были мои глаза. Я ж психолог, мне по профессии положено чуть больше всех остальных понимать в людях. Но в жизнерадостной сосиске Кондрашовой, с её нелепой алой помадой, с её белыми колготками вкупе с красным платьем, с её хитрыми глазами и беспристанным хохотом, с её "Ноу проблем!" по поводу любой проблемы - и вдруг заподозрить смертельно больную?! Да мне и в голову не пришло. Кондрашова, надо же. Чёрт... Ведь она не только себе устроила праздник, она нас всех выудила из привычных норок, она нам всем в тот вечер дала что-то такое понять... Не знаю. Что-то такое, что я ещё пока не могу оформить в слова. Но что-то важное. Эх, не умею объяснить. Надо же, Кондрашова. Сосиска Кондрашова. И не хочу реветь, а реву. Надо же, а?
prosvetj: (Default)
Ему говорили "Как это глупо - ввязаться в такую историю на старости лет!". А еще - "Не ожидали от тебя такой пошлости". А ещё - "Она молодая профурсетка, а тебе бес в ребро, у тебя семья и сын, как тебе не стыдно?!". А он встречал её у памятника Пушкину, весь такой импозантный, высокий, седой, в светлом плаще, с розой в руке, в остроносых туфлях из бежевой замши, а она бежала ему навстречу лисичка-лисичкой - нос курносый, конопушки, каблучками цок-цок-цок, а у него сердце сжималось. Конечно, бес в ребро. Конечно, ввязался в историю. Да-да, все правы. В историю, на старости лет, да ещё служебный роман, да от жены глаз не спрятать, она уже знает, она молчит, но готовится к разрушительному разговору, который положит конец их тридцатилетнему браку. Но навстречу ему бежала его лисичка, его девочка, его солнышко - и всё остальное теряло смысл, как это ни банально.

...Когда он развязался с семьёй, когда его сердце перепахало надвое и то, что было первым и важным всю жизнь, вдруг легко осталось позади, в другой жизни, будто и вовсе не было, они поехали на море. Она уволилась, ну, чтобы просто не мозолить глаза его старым друзьям-коллегам, а он мягко улыбнулся на возгласы "Сашка! Александр Евгеньич! Тебе пятьдесят три, ей - двадцать шесть, она бросит тебя через пару лет, старый ты дурак!" (его зам был его одноклассником, однокашником, другом всю жизнь и имел неисчерпаемый лимит по части говорения того, что думал) - так вот, он улыбнулся, дал заму ворох поручений - и ушёл в отпуск. Вернее, в два отпуска. Имел право, в отпуске он не был лет семь. И они поехали в Испанию. А потом в Италию. А потом на Крит. На Крите им понравилось, они задержались там на подольше, болтали ногами, сидя на берегу, пили вино и говорили-говорили-говорили. Она любила стихи, много знала их наизусть, он слушал, заново открывая для себя Рубцова, Заболоцкого, Блока, Пастернака... Она смеялась тому, как он, слушая её, делает губы удивленным "о" и совершенно выключается из жизни, погружаясь в это слушание, будто в море. Нет, правда выключается: сидит, льёт на сланцы вино из стакана и не замечает этого, вот же дитё-дитём!

Именно тогда, за те два месяца, распределились их роли в семье. Она его любимая лисичка, он её маленький мальчик. Несколько лет все окружающие крутили пальцем у виска в адрес их семьи, а она купила дачу и ковырялась там с наслаждением, будто пожилая тётка, а не юное существо. Он стал выращивать виноград, она увлекла его этим, построил беседку, они жили, будто в рыбьем пузыре - окружающий мир видно, но совершенно не слышно. Захочешь послушать, ну что ж - проковыряй дырочку. И мир закричит "Глупцы!", "Это ненадолго!", "Какая гадость!". Послушал? Залепи дырочку новой книжкой, походом в театр, чаем в беседке, утренней манной кашей с кружочком масла посередине тарелки, стаканом терпкого кваса, неспешной вечерней рыбалкой - и вот уже никакой бреши. Никакого пространства, кроме их, внутреннего. Да, у него работа, важная, серьёзная, но на работе мужчины работают и решают дела, работе всё равно, у кого какая жена и кто сколько раз за ночь. А пиво по пятницам он с коллегами не пьёт. По пятницам он едет на дачу. У него там книги, беседка, плед, виноград, у него там тёплое крыльцо, у него там сосед-биолог с одной стороны, ну, тот, у которого лабрадор, и соседка-врач с другой, та, которая купила себе телескоп и в упоении изучает небеса.
- Нам с тобой осталось делать глиняные свистульки, помнишь, как в "Красной шапочке"? - смеётся она.
- Лучше всё-тки делать то, что ты делать мастер! - напевает он и идёт за удочками. - Вечерняя зорька, а?
- Согласна! - кивает она и чихает, собрав конопушки на носу в складочки.

Они ругались два раза. В пух и прах. Она рыдала за кустами смородины. И один раз рыдала на кухне городской квартиры. В первый раз он страшно на неё наорал, потому что она покрасила его старое кресло-качалку в алый цвет, а кресло ещё отцовское, он чуть её не убил.
- Маразм, - горько сказал он тогда себе, взглянув в зеркало вечером, когда она уже успокоилась и спала, и немножко всхлипывала во сне. - Ты, старый идиот, у тебя это старческое, что ты делаешь с девчонкой, далось тебе это кресло!
Второй раз она наотрез отказалась выделить из их достаточного приличного бюджета деньги на операцию его приятеля.
- Нет! - кричала она и её конопушки наливались малиновым. - Нет! Мы не выделим ему ни копейки! Он полжизни тебя ненавидел, за спиной говорил гадости, строил козни, а после нашей свадьбы обзывал тебя гнусным педофилом! Нет! Ни единой копейки! Или я уйду из дома!
И снова она была права, а он просто болван с интеллигентскими замашками и вечным "неудобно, он же попросил, как же я ему откажу...".

...Две ссоры. За двадцать лет.

У неё нет детей. Она довольно молодая ещё вдова с приданым. Но что-то подсказывает мне, что она никогда не выйдет больше замуж. Она считает, что в её жизни было столько любви и счастья, что хватило бы на три, а то и на четыре обычных женских жизни. Да, у неё получилась необычная жизнь. С точки зрения общества. Но она смотрит на то общество через рыбий пузырь, как он её научил. Она сидит в его кабинете к кресле-качалке, покрашенном алым лаком, сидит, читает и, если заглянуть в её лисичкины глаза, больше ни о чём не думает, кроме как о том, отчего этот тупица Ватсон не смог догадаться, что Холмс - сыщик. Да-да, она взялась перечитывать Конан Дойла. У неё теперь много времени для чтения. И она выбирает легкую литературу. Жизнь без него, без мужа, обещает быть такой же светлой и легкой. Просто её сердце тоже теперь перепахано на две половины: до и после него. Как там говорят - он знал, на что шёл? Так вот, она тоже знала, на что шла. Кто может ей запретить быть счастливой и теперь, ну кто? Она же в рыбьем пузыре.
prosvetj: (Default)
Господи-и-и-и... Это не жизнь, нет, это не жизнь, это какое-то ежеутреннее уродство, ну в самом деле! Элиас разлепил глаза и в его голове немедленно бухнули похмельные литавры. За стеной его комнаты, его маленькой, грязной, бесконечно надоевшей ему комнаты, орали филиппинцы. Это семейство орало за стеной уже два месяца. Элиасу казалось, что без перерыва. То супруги бурно занимались сексом, то - воспитанием троих детей, то выяснением сложных отношений, то - обсуждением новостей, главное, что что бы там ни происходило, за чёртовой стеной комнаты Элиаса, происходило это безо всякого стеснения и с ором во все имеющиеся глотки.

Элиас встал, уже привычно шарахнул по стене кулаком, выпил тёплой воды из грязного стакана, который он автоматически поставил на тумбочку с вечера, мимолётно и с отвращением мазнул глазами по своему отражению в зеркале - и вышел вон, прихватив рыжую кожаную куртку, видавшую вместе с хозяином много не самых лучших в мире видов.
- Элиас! - окликнул его на лестнице сосед. - К тебе вчера приходила какая-то пожилая женщина, долго стучала.
- Кто такая? - хрипло каркнул Элиас первые за этот день слова и горло рвануло наждаком похмелья.
- Не знаю. Она оставила записку, ты её нашёл? - спросил сосед.
- Фак! - тихо выругался Элиас. - Сейчас вернусь. Я вчера перебрал.
- Как всегда, амиго, как всегда, мог бы и не уточнять, - улыбнулся сосед.
Элиас не помнил его имени. А спрашивать было уже неудобно, он спрашивал его об этом бессчётное количество раз - и это только в те моменты, когда был при памяти. А сколько раз он делал это пьяным (делал, тут и к бабке не ходи) - не вспомнить, потому что каждый вечер на протяжении последних пяти лет Элиаса сопровождало глухое алкогольное беспамятство, нокаут, грогги.

...Пять лет назад у Элиаса был дом. Была работа на радио, диджеем. Были жена и собака. Были планы на будущее. Пять лет назад у него было много перспектив и долгая счастливая жизнь впереди. Пять лет назад. Пять лет назад ему было тридцать восемь. А потом, в один день, у него не стало жены. Не стало собаки. И не стало ничего впереди. В тот день его жена оказалась в том злосчастном автобусе, в котором неизвестные Элиасу мерзавцы взорвали бомбу. Кто-то там потом взял на себя ответственнось за теракт, кто-то кого-то поймал, посадил, кажется, на пожизненное, а может, что всего этого не было, он точно не знает, он пьёт, он ни в чём не уверен. Знает он только одно - жены не стало. Собаки не стало. Какая ему разница, кто ответил за это потом? Это только в кино те, кто потерял семью, начинают мстить, откуда-то достают деньги, липовые паспорта, оружие, схемы подземных коммуникаций чего-то там засекреченного, это только в кино мститель стоит над жертвой и под победную музыку по его мужественному лицу ползут финальные титры. А в жизни - что ж. В жизни такие Элиасы либо продолжают ходить на работу, придавленные горем, потом знакомятся в интернете с такой же несчастной и снова создают семью, потому что одному худо - либо вот так, как он. Пьют. Заливают дымящуюся дыру в душе, которая обуглилась по краям и дымит, дымит, бесконечно дымит, выковыривая последний разум, последние чувства, последние остатки жизни... Да. Пьют. Продают дом, уходят с работы, якшаются с отребьем, в которое очень быстро превращаются сами, перебиваются какими-то непонятными заработками, подай-принеси, помоги донести вещи, и в конце концов, если оглянуться и протрезветь, выясняется, что ты работаешь на свалке. Чернорабочим. И что это тебе ещё повезло. Работа даёт тебе возможность платить за квартиру, что-то есть и, слава богу, каждый день пить, а Элиасу от жизни больше ничего и не надо.

Он даже не знал, что так любил жену, пока она не погибла. Жена была константой, вечной неизменной величиной, женщиной, которая заполняла собой всю его жизнь. В ней, в этой смуглой темноволосой женщине, были смысл и суть, были все перспективы, были все ответы на все вопросы. Вот она выжимает лимон в салат и под её тонкой кожей на кистях рук ходят голубые верёвочки вен. Вот она притягивает к себе его голову и целует его в макушку. Вот она показывает ему язык, обыграв в карты. А вот её больше нет. Жирная точка. За которой не происходит больше ничего. За которой он начинает доживать, не жить, а доживать - какая ему разница, что делается в его жизни, если она больше никогда не покажет ему язык? Нет. Никакой разницы. Только бы вот похмелиться. Что? Зачем он стоит у своих дверей, покачиваясь с носков на пятки? А, ну да, записка. Пожилая женщина, не заставшая его дома. Глаза вниз. Ну, точно. Вот же бумажка лежит на полу подъезда. Он вчера сильно перебрал, не заметил листка в дверях. Ну-ка, что там?

"Элиас, мой мальчик. Это Барбара, старшая сестра Каталины. Пожалуйста, заедь ко мне. Я вчера разбирала чердак, Каталина оставила тебе пакет и письмо. Пожалуйста, найди время. И не стыдись того, что ты сейчас не тот. Я всё понимаю. Жду".

Как?! Как его погибшая жена могла оставить ему письмо?! Литавры в очередной раз ударили в голове Элиаса, он передёрнул плечами и направился к выходу из подъезда. Через час он уже был у дверей Барбары. Она открыла дверь, медленно осознала, что перед нею именно он (они не виделись с ней со дня похорон, но она почти не изменилась, только ещё больше пополнела, возраст) - и заплакала. Вчера она отправила обоих детей на каникулы к родне, домой, в Испанию, муж уехал на две недели по делам фирмы - и она решила прибраться на чердаке. И там, в старых коробках, она нашла большой продолговатый свёрток, завернутый в коричневую упаковочную бумагу, на которой рукой её покойной сестры было коротко написано "Для Элиаса". К свёртку было приклеено письмо. Она ничего не трогала, не открывала, не читала, она прямо в домашнем платье поехала к нему, адрес ей дала мать Элиаса - вот и всё, больше она ничего не знает.

"Милый! Я оставляю этот пакет с твоей гитарой сегодня, 17 июля 2004 года. Разбирала наши с тобой студенческие коробки, нашла гитару, ты её совсем забросил. Я знаю, что тебе сейчас не до неё, но ведь когда-то ты, наконец, послушаешь Барбару и приедешь сюда забрать наши вещи, они ей мешают, ты же знаешь. Поэтому я ничего тебе не скажу, лучше, чтобы ты нашёл гитару сам. Найдёшь, вернёшься домой и сыграешь мне нашу песню, правда? Очень тебя люблю. Каталина".

Этим же вечером в суетном Нью-Йорке появился новый уличный музыкант. И все услышали ту песню, которую когда-то давным-давно Элиас и Каталина стали считать своей. Я не знаю, будет ли Элиас счастлив. Но он выкарабкается, выкарабкается, точно вам говорю. У него есть старая гитара и письмо. И Каталина его любит. Любит. Любит. Любит. Он не сможет её подвести.

Фотография от [livejournal.com profile] foto_arxiv. Спасибо тебе за неё, Макс.
prosvetj: (Default)
- О-о-о! - кричит она в трубку и я знаю, что свободной рукой она массирует себе висок. У неё обычно ломит правый, вот его она и массирует. - Он опять женится! Я не знаю, что ещё я должна сделать, чтобы он включил мозги, а не то, что намного ниже! В третий раз, ты можешь себе представить?! В третий раз! И года не прошло после второго развода! Идиот! Поговори с ним!
Женщина, массирующая правый висок на том конце трубки - моя двоюродная сестра, Лариска. Собравшийся жениться в третий раз "он" - её родной младший брат, Лёнька. Лариска перебралась в Питер ещё в начале девяностых. Будучи старше Лёньки на пятнадцать лет, Лариска обустроилась в Питере с учётом приезда и поступления младшенького. Крутилась, по её выражению, как вша на гребешке, но купила себе двушку, а Лёньке - маленькую однушку. Лариска не то чтобы прям бизнес-леди, но вечно у неё куча проектов, вечно где-то продаются её помидоры из Узбекистана, её саженцы из Сестрорецких теплиц, свёкла, морковь, картошка, какой-то жмых - короче, Лариска у нас ещё тот бизнес-аграрий. И крепко стоит на ногах. Муж у неё по совместительству ещё и бухгалтер, дядечка лысенький, толстенький и придавленный Лариской, как бетонной плитой. В общем, Лариска для семьи царь, бог и вообще рулевой.

А Лёнька - талантливый оболтус. Свой первый учебно-тренировочный брак он провёл блестящим блицем: в начале второго курса женился, а перед зимней сессией молодые подали на развод. Ну и ладно, бывает. А вот в конце пятого курса Лёнька уже женился всерьёз, основательно, предварительно подумав тем местом, которое выше, а не ниже пупка. Девочка была с другого факультета, вся такая из хорошей семьи, вся серьёзная и положительная, я аж робела в её присутствии. Стали жить-поживать в её квартире, Лёнькину сдавали, да оба подрабатывали, да после ВУЗа пошли работать в коммерческие структуры, машину там купили, собирались ребёнка рожать - всё как надо, чин-чинарём. Но тут вся такая положительная и серьёзная Лёнькина жена встретила не менее положительного, серьёзного и весьма обеспеченного подданного её Величества королевы Англии. Он был партнёром по бизнесу в той коммерческой структуре, в которой она работала. Ну а дальше уже Лёнькина вторая половина провела свой блиц: заявление на развод, Лёньку - в его однушку, прости, любимый, так получилось, крылышками бяк-бяк-бяк - и в Лондон, к туманам и Биг-Бэну, мать его.

И Лёнька загулял. Бросил работу, неоднократно и очень нетактично послал обеспокоенную Лариску и стал пропивать деньги от продажи машины. Тоже, знаете ли, своеобразный блиц - пропить БМВ-семёрку за два месяца. Пропил. Пришёл в себя. Огляделся. Крякнул. Почесал в затылке. Пробормотал под нос нецензурное. Пришёл к сестре и сказал, мол, бери на работу хоть грузчиком, а то пропаду, чего категорически неохота. Поорала, но взяла. Не грузчиком, конечно, вот ещё - к тому моменту аграрные аппетиты Лариски распространились за пределы России и перебазировались в Польшу, Венгрию и отчего-то Турцию. А Лёнька, пусть и крендель ещё тот, но английский и немецкий в совершенстве. И не надует, свой ведь всё же.

Ну так вот. Месяцев через восемь Лёнька заехал ко мне и я порадовалась, что он стал гладким, основательным, таким прям бизнес-бизнес-дядей. Вот только глаз снулый, как у рыбы.
- Бабу себе заведи. Не для любви, для эмоций, - цинично посоветовала я.
- Дай оклематься. И не лезь, - отрезал он.
А через два месяца после этого разговора здрасьте-приехали - он, видите ли, женится! Я ему, конечно, позвонила. Он меня, конечно, послал и к посланию присовокупил, что "как вы меня достали, дайте мне самому решать, уеду в Польшу на ПМЖ, отвалите!".

Он взял в жёны, не глядя на общесемейные причитания, пухлую маленькую полячку Зосю. На пару лет старше его самого. В анамнезе Зоси был один развод, один ребёнок шести лет от первого брака (на перечислении этого достоинства новой родственницы Лариска переходила на ультразвук), папа - владелец небольшой стоматологической клиники в Варшаве (Ларискин ультразвук исчезал, в голосе появлялись намёки на возможное примирение с судьбой), вполне приличный даже по Ларискиным меркам дом в пригороде Варшавы и (тут у Лариски делались изумлённые глаза) нежная любовь к Лёньке. Как Зося умудрилась всего за пару месяцев обаять и влюбить в себя распластанного от предательства Лёньку - нам было неведомо. Но Лёнька был влюблён. Не юношеской бесшабашной любовью, не детскими мозгами, не взвешенно, как это было во втором его браке, нет, не так. А как-то очень взросло. Очень тепло. Очень благодарно и совершенно без планов на будущее.
- Надолго получится - ну и хорошо. Нет - спасибо на том, что сейчас нам хорошо, - как-то объяснил он Лариске.

И ведь уехал жить и работать туда, в Польшу. Я, честно говоря, пару лет ждала, что ни черта у них с Зосей не выйдет. А потом Зося родила дочку. А потом я поехала в Варшаву в командировку. И вот тогда, когда мы сидели с Лёнькой на летней веранде и пили великолепнейшее пиво с собственной Лёнькиной пивоварни (мини-пивоварня, просто для души, не для продажи), он сказал мне удивительно выстраданные слова.

- Русские женщины, - сказал он, отхлёбывая переливчато-янтарное пиво, - всегда пытаются самоутвердиться за счёт мужика. Мама взлелеяла в чадушке комплекс того, что она достойна и звезды с неба, и бриллиантов каждый день, а тут мужик со средним достатком, с футболом или с фотоаппаратом наперевес, с носками, с храпом, с желанием, чтобы его слушали, слышали и любили. И уважали. А какое там уважение, когда не получается выкружить каждый день по бриллианту-то? Вон у подружки мужик крутой, у второй - богатый, у третьей - вообще почти олигарх, а у неё, сироты, какой-то кусок изредка думающего фарша. Ей ли, звезде, терпеть это рядом с собой?! Нет! Вот она и поскакала в поисках лучшей доли. А не получилось поскакать - она выпилит своему мужику все мозги. Лобзиком. Он будет виноват в том, что сказка про Золушку оказалась сказкой, а не формулой успеха в жизни. Не она. Не сама жизнь с её железными правилами, а он, подлец и мещанин. А Зося... Зося меня принимает и любит таким, какой я есть. Я проснулся - она улыбается. Она готовит мне завтрак не потому, что это её обязанность, не сцепляя зубы от суровой женской доли - ей просто в кайф вкусно меня накормить. Я ем, она довольна. Я пришёл - она щебечет, про детей рассказывает, про то, как день прошёл. Не про то, твою мать, что бачок в унитазе течёт, не про то, что у неё лишний вес из-за родов, не про то, что она могла бы стать президентом, кабы не досадная случайность в виде меня, а про то как прошёл день, понимаешь?! Что делали дети. Как она смеялась, когда Таська учила кошку есть ложкой. Как старший выкрасил стул зелёнкой. Понимаешь, нет? Она не орёт, что Таська с кошкой нарушили идеальный порядок на кухне. Не блажит, что Анджей испортил стул. Она довольна тем, что дети растут, шалят и насыщают её жизнь такими простыми эмоциями, такими радостными, понимаешь?

... Я сидела, пила пиво, слушала Лёньку, слышала, как журчит с детьми Зося (именно журчит, удивительно, это не речь, это журчание, от него тепло) - и мне нечего было ему ответить. Кроме, пожалуй, того, что как я рада, брат, что ты счастлив, как я за тебя рада! И, когда я приеду в Москву, то вот клянусь тебе, я не буду орать на мужа за то, что он так и не приклеил отвалившуюся плитку над раковиной. В конце концов, что мне дороже - его счастливые глаза или эта вонючая плитка, которую я вполне могу приклеить сама? И дай мне бог научиться не устраивать из-за этих плиток истерик.

Я учусь, Лёньк, слышишь? У меня уже почти получается, правда.

Апдейт.
Ребята, тэг гляньте - это не про меня, это рассказик. Я не знаю ответов на вопросы, ни единого, честно. Это просто рассказик, ну, тема для размышления, если угодно, в нём нет ничего категоричного, он сам по себе, я - сама по себе. С такими же вопросами и отсутствием ответов, как и у каждого из нас.
prosvetj: (Default)
В восемнадцать он был уверен, что вот закончит институт, заведёт семью, собственную квартиру - и станет ездить к маме в гости. Иногда. А чего, мама ещё молодая, как раз найдёт наконец себе пару, а то всю жизнь только он у неё - нашла себе свет в окошке! Ну ничего, теперь он уже вырос и у них обоих всё ещё впереди, точно. Время текло тягучим янтарём через его первый курс, потом второй, третий - всё правильно, всё вовремя, всё как надо... На третьем курсе Маринка бросила его, бросила походя, будто смяла использованную шпаргалку - зачёт получен, чего её хранить? Пережить это было больнее, чем когда он учился в школе и у него не получилось с одноклассницей Юлькой, которая, правда, его не бросила (да какой там бросила, детский сад тогда был, если уж честно, а не любовь), а переехала с родителями в Ригу. Они тогда переписывались с год, а потом всё само собой затухло. Да и у кого когда было иначе, там и говорить было не о чем, всё и так ясно, а тут... Мама переживала вместе с ним. Рвалась поговорить с Маринкой, объяснить, урезонить, да толку-то? Как можно молодой кобылице, которой хочется и можется взлягивать по полям и лугам, объяснить, что такое шпоры, уздечка и седло? Никак. Она поймёт это только тогда, когда сама на себе испытает. Привыкнет. Смирится. Втянется.

Маринка взлягивала по своим лугам и полям на его глазах весь четвёртый и пятый курс. А он смотрел на неё сначала с болью, режущей легкие в мелкую капусту и перекручивающей сердце в фарш, потом с ненавистью, потом с равнодушием, а потом и вовсе перестал смотреть. Глаза видели, но душа захлопнулась, всё. В аспирантуре были другие Марины. Лиза, например. И эта...м-м-м... Рита, точно! Такая ничего себе, вполне себе объезженная такая. Не только про уздечку и шпоры понявшая, но и про недолгий бабий век. Очень, помнится, замуж хотела. Старше была лет на восемь, что ли (надо у мамы спросить, мама всё всегда помнит). А он уже по тем временам завидный был жених. Почти кандидат наук, да умница, да декан к нему благоволил, глядишь, так и докторская не за горами. Хм, а ведь он с ней долго встречался, с этой Ритой. Года два, наверное. Надо же, а имя с трудом вспомнил. Мама тогда очень против была, как же так - старше! Разведена! За версту видно, какая развратная, мальчик мой, ну сам подумай, ты такой молодой, зачем тебе путаться с этой особой?! А ему, в общем-то, всё равно было. Нет, ему-то с ней было удобно, она была опытной, умелой, многого не требовала, всё понимала, плюс сама преподаватель - жили бы поди, куда б делись? Но материнский крестовый поход закончился их расставанием. Он всё ждал, что вот-вот появится на горизонте новая любовь, та, которая на всю жизнь, та, которую он назовёт женой, та, с которой ему не будет одиноко - ждал, да. Тогда считалось, что докторская степень и заведование кафедрой в тридцать пять лет - это рано, это удивительно, это либо талант, либо волосатая рука в высоких кабинетах. У него не было ни первого, ни второго. Усидчивость и склонность к науке - это да, было.

После защиты докторской на него стали всерьёз заглядываться студентки. А ещё серьёзней - аспирантки. Уродом он не был, хотя красавцем, конечно, тоже. Невысокий, плотный, сероглазый, совершенно обычный, но довольно приятный. Спокойный. Сдержанный. Обязательный. Корректный. И ни разу не женатый, что являлось основным жирным плюсом в его образе для трепетных кафедральных девиц. Ну, был грех, завёл он парочку романов с этими курицами. А они... Хвать тебя за губы напомаженным ртом якобы в приступе неземной страсти, хлоп на защёлку филёнчатую дверь в аспирантской общаге, хрясь тебя на истошно скрипящую кровать, под которую подложены тома словарей и научной литературы - да ну к чертям такую любовь. Скучно, предсказуемо, а после до того неудобно и не о чем говорить, что сидишь, смотришь на неё, пьёшь противное сладкое вино, а сам себе думаешь "Никогда больше!".

Период "никогда больше" закончился у него годам к сорока. Мама попала в больницу с почками, сильно простыла, час простояв на остановке. Была какая-то авария, автобусы не ходили, у неё с собой были сумки, а он не мог её встретить, у него была очередная серия "никогда больше". Он смотрел на мамино серое лицо, отливающее синевой на фоне больничной наволочки, испытывал жгучее чувство вины, ненависть к себе, ко всем этим недоученным дурам, с которыми сталкивала его судьба - и понимал, что вот теперь точно всё, теперь точно больше никогда.

...Ему сорок восемь нынче. Мама готовит стол, достаёт из серванта "гостевую посуду", он заканчивает статью и смотрит в окно. Итоги... Да какие итоги, чего там подводить? Он учёный. Профессор. Куча научных работ. Он почётный и заслуженный, он маститый и известный, им гордится ВУЗ, в котором он трудится ректором, по три месяца в году он преподаёт за рубежом, правда, скоро придётся от этого отказаться - мама совсем плоха. Он боится, что его не будет рядом, когда она умрёт. Да что там, он вообще гонит мысли о её смерти. Мама тут. С ним. Пусть она будет всегда, как в детской песенке.

- Родной, - говорит она, заходя в его кабинет перед сном, чтобы поцеловать и ещё раз погладить по голове. - Ну вот что ты будешь делать, когда я умру? Ну женись хоть на какой-нибудь вдове или разведёнке с детьми, ну не должен человек жить один...
- Не начинай, мама, - хмурится он. - Домработницу найму. И вообще прекрати эти свои глупости про "умру"! Давление померяла, кстати?
- Это я во всём виновата, - всхлипывает мама.
- Никто ни в чём не виноват! - резко обрывает её он.

...Никто ни в чём, это правда. Так получилось. Не хотелось душевной работы. Не хотелось, чтоб сделали больно. Не хотелось принимать близко к сердцу проблемы и чаяния другого человека. Привык. Вот его библиотека, вот его работы, вот фотографии его выпусков, вот его дипломы - вот она, его жизнь. Она не сможет сделать ему больно, он избавил себя от подобных возможностей.

Жалеет ли он? Не знаю. Он просто об этом не думает. Что его по настоящему волнует, так это мама. Дай ей бог здоровья.
prosvetj: (Default)
Забавно, нам тогда казалось, что мы будем молодыми вечно. Конечно, мамы смотрели на нас и улыбались грустно, потому что знали - нет, не будем, дети очень быстро взрослеют. Но эта грусть в их глазах была не потому, что мы повзрослеем, а потому, что скоро мы уйдём из родительских семей органично, свободно, улыбчиво - просто перешагнув порог, просто отправившись в то место, где начнётся наша собственная взрослая жизнь, с ошибками, раданьями в подушку, с закушенными губами, с внезапным осознанием того, что надо смолчать, перетерпеть и оставить камень на камне, оставить, чтобы было за что зацепиться в следующий раз. Поэтому мамы грустили. А папы - они отчего-то с самого нашего рождения приняли то (счастливая особенность мужского внутреннего мира), что ребёнок вырастет и уйдёт. Он в его семью пришёл погостить, лет этак на восемнадцать-двадцать, а потом он заберёт у отца право жить и решать самостоятельно, не спросясь, потому лучше это зыбкое право не приватизировать на своё имя изначально. Что там сказал вот этот, к примеру, папа, уходя из родительского дома? Перелистнём-ка страницы на двадцать восемь лет назад, ну-ка.

Крыльцо статного, зажиточного деревенского дома, отец семейства - главный бухгалтер огромного совхоза, вот он, сидит на крыльце с "Примой" в зубах и снизу вверх смотрит на старшего сына.
- Бать, ну чего ты надулся, а? Я ж приеду. Вот год отработаю - и приеду, серьёзно, - говорит сын.
- Гейзеры, - задумчиво отвечает отец, - или как там они? Ни разу не видел. Камчатка. Интересно. Вывозил вас с северов, вывозил, чтоб вы нормально жили, а ты, вишь, вообще вон куда решил дунуть. Что ж, сам взрослый уже, решил - значит, езжай. Матери пиши обязательно. Слышишь, паразит?! Ох, убьёт она меня, что ты её с работы не дождался попрощаться...
- Бать, она же полдня рыдать будет, ну чего ты? Не хочу я этого..., - виновато бормочет сын.
- Да ясно. Будто я хочу. Теперь две недели слёз, едрит. Ладно, Ленька, давай, топай, на электричку опоздаешь.
Отец поднимается с тёплого янтарного крыльца (откуда мать брала такую краску, когда вся деревня красила крыльцо да тротуары обычным мрачно-кирпичным цветом - неизвестно), обнимает сына, сдавливает его до прохруста костей, тычет кулаком в плечо да отпускает. Тот идёт, не оглядываясь, по деревянным "тротуарам" к калитке, пёс по кличке Радай кидается ему под ноги прощальным скулящим клубком, чует, что расстаются надолго - и Ленька уходит. Рюкзак, авоська в руках, худой, высокий, пацан пацаном. Хотя какой уже пацан - двадцать два года, технический ВУЗ с отличием... Сын. Старший. Отец затягивается очередной "приминой" и с улыбкой думает, что у него трое, что Ленька Ленькой, а ещё средний Володька, а ещё Танюшка, которая нынче пойдёт в восьмой класс, нет, не опустеет его гнездо, долго ещё не опустеет...

Леонид Евгеньевич прожил на Камчатке до пятидесяти лет ровно. Вывозил семью на материк мучительно - и с нервами, и с долгами, и несколько раз срывались договорённости...
- Леонид! - ругалась жена. - Всю жизнь здесь живём! Я тут родилась, ты сюда по своей воле приехал, ну чего ты нас дёргаешь! Тут мама, тут родные могилы, тут...
- Во-во, здесь только помирать, - говорил Леонид Евгеньич. - Я был дурень молодой, силы хотелось попробовать, ну вот, приехал, женился, работал, да только к полтиннику понял, что здесь хорошо помирать, не больше. К бате на похороны не полетел (да, не полетел, билеты стоили столько, что даже влезешь в долги - не отдашь по собственный гроб, да и у кого занять - страна рушилась, камчадалы корчились под летящими от рубки империи щепками, работы не было, жить было не на что...).

У младшей дочери Леонида Евгеньевича (откуда что берётся - не поймёшь) с детского сада были способности к музыке. И голосище такой, что непонятно, как маленькое тщедушное девчоночье тельце может рождать такие низкие, нутряные звуки. Русское-народное пение, да. То самое, полузабытое, будто из старого чёрно-белого кино.
- Девочку нужно учить в Москве или Питере, - сказал Леонид Евгеньичу директор музыкальной школы Петропавловска-Камчатского. "Щёлк!" - сказали мозги Леонид Евгеньича, дойдя до финишной в своих раздумьях.

...Переехали они сразу после его юбилея. Питер не потянули, зато в Сестрорецке их приняла подруга жены, сняли жильё, а потом, через два года, смогли купить своё. Он же продал всё: две квартиры в Петропавловске, две машины, лодку, снегоход, гараж - всё. Заняли ещё немного - и наскребли. На двушку. Зажили, ничего. Да чего там "ничего", неплохо даже, вот что.

- Щенок! - гремел Леонид Евгеньич на кухне. - Щенок и идиот! Куда тебя несёт, сдурел совсем?!
- Папа, я поеду, - упрямо сжав губы, отвечал сын, Димка. - Я подписал контракт. Я сделал всё, как ты хотел. Теперь у меня диплом. И теперь меня берут. Что мне твой Питер? Кем я тут буду, инженером всю жизнь?
- А там кем? Олигархом?! Никелевым бароном?! Мы вас с матерью везли на материк - так десять лет жизни и здоровья потеряли, десять, не меньше! Для чего?! Для того, чтобы ты попёрся в Норильск, сам, по своей воле, к чёрту на рога?! - орал Леонид Евгеньич.
- Вы не нас сюда везли, а себя. Чтоб дача. Чтоб Лариске консерватория. Чтоб нормальная жизнь. Вам, вам нормальная жизнь, не мне! А я за себя сам решил, мне двадцать два, я взрослый, - спокойно, только желваки побелели, отвечал Димка.

Он уехал, конечно. Как его удержишь - уехал, да. Пишет. Работает. Женится скоро, паразит. Леонид Евгеньич копит деньги на свадьбу, на поездку, копит, ругается, а внутренне - улыбается, чего ж. Лариска в консерватории, успехи у неё, нет, всё же правильно он сделал, что семью перевёз. А Димка - что ж, мужик, сам решает. Это лет через двадцать пять он вдруг поймёт, что детей-то пора вывозить, какая там, в Норильске-то, их ждёт судьба? Эхе-хе, вот то-то и оно...

Ладно, чего там. Это Димкино дело. Мать вот грустит да плачет потихоньку от него, будто он не видит, будто он каменный. Ну так что ж, на то и дети. Вот же характер у семейки, то ли гены такие, то ли чего - вечно мигрировать по стране. Как там батя-то говорил, "жизнь - циклична, кругла и предсказуема"? Прав был батя-то. Циклична. Кругла. Предсказуема. А детям надо позволять самим принимать решения. Будто он тогда, в юности, спрашивал кого.

- Мать! - позвал Леонид Евгеньич. - А давай-ка шашлыки на майские замутим, что ли? Маринку с семьёй позовём, твою курву-начальницу с работы, а? И Лариска, может, со своим скрипачишкой на тоненьких ножках приедет.
- И сколько можно тебя просить не обижать Ларисиного мальчика, - забубнила из кухни жена. - Тоненькие ножки - дело наживное, откормим, а про него говорят, что он фантастически талантливый скрипач, он вот прославится и Лариску в Америку увезёт, а чего, он может, упёртый такой, я ж вижу.
- И останемся мы с тобой, два старых гриба, - хохотнул Леонид Евгеньич. - Сын в Норильске, дочь в Америке, а мы тут. Вдвоём.
- А и останемся - ничего, - ответила жена. - Дети должны уходить из семьи, Лень. А у нас дача, шашлыки замаринуем, курву мою позовём - ничего, а?
- Ничего, мать, ничего, куда ж деваться. Надо было третьего рожать, дак что уж теперь, - вполголоса говорит Леонид Евгеньич.
- Теперь внуков станем ждать, - улыбается жена, входя и обнимая мужа за плечи. - Уж их-то мы точно никуда не отпустим, да ведь?
- Да ведь, - смеётся отец. - У нас с тобой "не отпускать" отменно получается. Мастерски.

...А на даче под Сестрорецком хорошо. Правда хорошо. И внукам тут будет раздолье. Только б рожали да привозили. Внуков-то.
prosvetj: (Default)
У календаря свои заботы, он знай себе отсчитывает дни. Граждане планируют отпуск и развод, дочку-страшеклассницу в школу, маму на дачу, свёкру лекарств по рецепту, да потолок бы побелить, да обои уже пообтрепались, да надо подстричься, а ещё бы культуры какой хапнуть, сто лет в театре не были - суета сует, гонка по украшенному разными событиями одному и тому же кругу. Из года в год. Изо дня в день. А календарю что - он отсчитывает дни. День, в который она решила, что так дальше жить нельзя. День, в который он хотел сказать ей, что не просто не любит, а уже и с трудом терпит её совместное проживание рядом с ним. В конце концов, он не эксгибиционист, ему не нравится демонстрировать чужому человеку свою голую, неприкрытую, повседневную жизнь. Ну вот, те дни давно уже канули в Лету, затерев временем мысленно обведённые красным кружочки вокруг этих дат, а они всё рядом.
- Спокойной ночи.
- Спи, завтра рано вставать.

Календарь равнодушен. Ну, выкинут его в конце года, подумаешь. Он бумажный, а бумага, как известно, стерпит всё, терпеливей её на свете мало кого есть. Только тогда, когда свёрнутый в трубку старый календарь повезут в мусорном контейнере на помойку, он, сужорожно заблокировав доступ гнилостного воздуха к каждой своей бумажной клеточке, вспомнит весь год, прожитый им в качестве свидетеля в этой семье. Вспомнит, улыбнётся - и умрёт. И никто даже и не подумает, что на помойку привезут труп календаря. Впрочем, кто вообще будет думать о бумажном календаре в этом ключе? Грузчик Вася? Я вас умоляю.

А вспомнит календарь перед своей бумажной смертью второе января, когда из холодильника достали здоровую бадью мясного заливного, уселись с ним на диван и ложками, по очереди, выгребали дрожащее желе с мясными лакомыми вкраплениями, не озаботясь тарелками, салфетками и прочим надоевшим за новогоднюю ночь. В телевизоре Гурченко пела про корнета, решившего жениться и взять в приданое мильон, семья уминала заливное, в углу бархатно переливалась ёлка (старинные гирлянды выпуска годов семидесятых всё же дают совершенно иной цвет и свет, нежели эти вот новые, модные, дорогие, лишённые индивидуальности). Кот возлежал на спинке кресла и щурился на подрагивающие от балконного неуловимого сквозняка игрушки и серебристый дождик. И была такая внутрисемейная насыщенная звуками тишина, что календарь аж пару секунд переливался датами от полноты начинающейся жизни. Его жизни, очень короткой, длиною в год.

В феврале их дочка сломала ногу. Гипс. Ура, не надо ходить в школу! Чтение через её плечо Майн Рида и Джека Лондона плодотворно сказалось на календаре, он даже хотел сорваться со стены и улететь где-нибудь по апрелю, но гены взяли своё, чувство долга у календарей ого-го какое - и он остался, хоть в апреле и шарахнула гроза, а они забыли закрыть балкон. Вроде, лети себе, кто тебя держит? Ан нет, остался. Жалко их. Дат не замечают, планов не придерживаются, совсем бы без него загнулись. Остался, да.

В июне отец семейства отправил семейство на десять дней в Турцию, привёл любовницу, кормил её клубникой, поил шампанским, ублажал на супружеской кровати, явив невиданную прыть, удивившую календарь. Выпроводив любовницу, отец семейства встал около зеркала, глянул на себя с омерзением и сказал в пространство "Не могу больше. Ни черта не хочу. Нету сил!". И ударил по зеркалу кулаком. Кровь, осколки, мат, бинты. 16 июня.

В августе все уехали на дачу, правда, женщина вернулась уже на следующий день, деловая очень, без неё все давно бы жили за чертой бедности, она всё время об этом говорит. Календарь приготовился к тому, что она откроет свой талмуд и начнёт бесконечные созвоны, отправку факсов с домашнего аппарата, ругань, кричать слова "сроки", "пролонгация договора", "я работаю в собственный отпуск, на секундочку!" - и всё в таком духе. Но нет. Она приняла душ, позвонила в салон красоты, быстро покидала в сумку какие-то блескучие и струящиеся платья - и на пять дней покинула дом. Приехав, критически оглядела себя со всех сторон в новом зеркале, порадовалась, что удачно избежала загара, сделала привычное суровое лицо, раскрыла талмуд и начала кричать про прологнацию и отпуск, изредка прерываясь на смски "и я соскучилась", "и мне без тебя одиноко", "увидимся через два месяца", "что я тут делаю, хочу к тебе". А потом приехало семейство и жизнь покатилась по привычному руслу. С 26-го августа.

17-го сентября он хотел сказать ей, что не любит. Перед этим, 15-го, она хотела сказать ему, что больше так не может. Оба тянули. В конце сентября свёкр загремел в больницу снова, из которой уже не вышел. Похороны. Поминки. Зеркало, закрытое чёрной материей. Грустная тишина весь дождливый октябрь. В ноябре они было уже решились на серьёзный разговор друг с другом - и месяц как раз подходящий, и настроение, и состояние, и эта безысходность и безвыходность, привычной пылью покрывающая весь их семейный уклад, но тут, аккурат 18-го, дочка привела в дом парня.

Осознав, что недалёк тот день, когда дочь покинет дом, мать станут называть тёщей, а отца тестем, 19-го и 20-го они вновь рассматривали себя в зеркале. Оба отметили морщины, лишний вес, отсутствие блеска в глазах, общую осунутость.
- Последний шанс что-то поменять, - сказала она.
- Если не сейчас, то ты тряпка! - сказал он своему отражению.

12 декабря они заговорили о том, что надо покупать ёлку, пусть постоит на балконе, что с ней будет. 24-го они её купили. 25-го весь день мотались, закупая подарки. 26-го дочка сказала, что не будет справлять новый год дома. Был скандал. 27-го никто не разговаривал друг с другом. 28-го молча наряжали ёлку, в процессе разговорились, помирились, простили друг друга. 31-го она подарила ему дорогой кожаный портфель, он ей - серёжки с чёрным жемчугом, дочка получила новый ноут, визжа и дрыгая ногами висела на отце семейства, они смеялись. Вечером дочку забрал её парень, всем бы милый, кабы ещё не лез к их девочке.

Они сели, открыли шампанское и проводили старый год.
- Знаешь, я чуть с тобой не развёлся, - словно с размаху нырнув в ледяную воду, сказал он.
- Знаю, - помолчав, сказала она. - И я хотела всё прекратить, просто молчала.
- Будем молчать и дальше? - спросил он.
- У нас Ленка, - ответила она. - И баня недостроена. Мама болеет. Твоя тоже одной ногой в могиле. Думаешь, нас с этими нашими проблемами радостно встретят в новых семьях?
- Прям! - хохотнул он над чем-то своим, которое только что вспомнил.
- Ну вот, - сказала она.
- Коньяк? - подмигнул он.
- Согласна, - улыбнулась она.

Первого января они лежали, обнявшись, пили минералку с лимоном, доедали салаты и к вечеру даже открыли шампанское. Второго много смеялись, убирали квартиру, поменяли календарь на новый, а весь прошлогодний хлам он отнёс на помойку.
- Как жизнь? - окликнул его сосед, когда он бросал пакеты в мусорный контейнер.
- Отлично! - радостно ответил он и засмеялся.
- Везёт..., - завистливо сказал сосед и почапал дальше, кутая подбородок в шарф.

Календари - они суть предметы равнодушные. Перед смертью календарь решил, что во вверенной ему семье год прошёл удачно, без бед.

- Спокойной ночи.
- Спи, завтра рано вставать.

...Новый календарь начал новый отсчёт. Жизнь, в общем.
prosvetj: (Default)
Моему приятелю Сашке Бердяеву не было ещё и тридцати, когда он решил, что не готов увидеть себя в зеркале старым, не готов бегать по кругу, будто пони, не готов продолжать дальнейшую борьбу за существование (а это не жизнь, это именно существование) - и Сашка, не обременённый семьёй и счётом в банке, вышел во двор прогуляться. Из окна двенадцатого этажа. Прогулка выдалась короткой и, конечно, последней для Сашки.

Что-то растерянное сказали немногочисленные друзья и родственники на поминках, было всё до такой степени нелепо, что не укладывалось в сознание никак, каким боком не пытайся вложить в него простую истину, что Сашка своё отгулял. Сашкина тётка, в глазах которой была мука, ибо она принимала решение, сдавать его квартиру или сразу продать да купить хорошую дачу, сидела и жевала губами. Кабы кто-то из нас умел читать по губам, как умеют это глухонемые, то из этого жевания можно было бы сложить фразу "Не было счастья, да несчастье помогло", а можно "Это сколько же сейчас стоит эта квартира, у кого б честного спросить, чтоб не надул?". В общем, мелкие сутяжные мысли бегали по внутренней стороне черепа Сашкиной тётки. По крайней мере, я именно так тогда думал.

- А ты бы, к примеру, мог бы снять его квартиру? - обратилась она ко мне, зная, что жильё я снимаю, что работаю в "градообразующей" конторе, что могу оплачивать квартиру и что я знакомый, что всяко лучше незнакомого. Я прикинул и сказал, что могу. Квартира рядом с метро, состояние хорошее, могу, только скажите, мол, почём нынче овёс из-под Сашки. Невозможный разговор, это ж поминки его, ну да живым живое, чего уж. И мы как-то очень быстро договорились о сумме. И въехал я в Сашкину квартиру через две недели. Светлая, просторная, мебель вся есть - да и много ли надо мне одному? Повесил гитару на гвоздь, предварительно сняв с того гвоздя портрет Хемингуэя, да и стал жить-поживать. Вечером позвонила моя бывшая, вынула из меня душу и обещание посмотреть, что там с её машиной да не надули ли её в СТО, потому как денег взяли много, а машина хандрит. Я, проклиная себя за слабохарактерность, назначил встречу на завтрашний вечер, открыл бутылку хереса, поздравил себя с новосельем, выдул херес и завалился с ноутом на Сашкин диван. И задремал.

- Зря ты сюда въехал, дружище, - сказали надо мной Сашкиным голосом. Я вскинулся в полном обалдении. Ноут тихонько жужжит, ночь, я одетый сижу на диване, а Сашка стоит, облокотившись плечом на дверной косяк, и смотрит на меня укоризненно.
- Чё?! - хрипло выдохнул я в его сторону, глядя на него выпученными от ужаса глазами.
- Старик, не ори, как потерпевший, - поморщился Сашка. - Это я, не сомневайся. Тётка моя, старая сука, обвела тебя, идиота, вокруг пальца, повесила на тебя этот хомут, а ты, придурок, повёлся.
- Чё?! - ещё раз каркнул с дивана я.
- Через плечо, - огрызнулся Сашка. - Мам! Иди сюда! Объясняй сама, он психический, мне ему в дыню охота треснуть, а не объяснения объяснять!
И тут, будто явления Сашки мне было мало, в комнату совершенно по-свойски зашла тёть Наташа, Сашкина мать, умершая ещё тогда, когда мы с Сашкой на первый курс поступили. Тут я подумал, что резонней всего упасть в обморок и честно постарался в него упасть, но человеку, никогда раньше этого не делавшему, довольно трудно понять схему падения в обморок - и у меня ничего не вышло.
- Дружочек, - ласково сказала тёть Наташа и погладила меня по руке, - успокойся, право. Мы не вампиры и не кусаемся.
Рука была тёплой, тёть Наташа была живой, от неё пахло какими-то знакомыми духами - и я как-то враз успокоился. И попросил мне объяснить, что происходит, потому как раньше с массовыми приходами покойников я дела не имел, из-за чего мне неуютно и хочется орать дурниной.

Всё оказалось проще пареной репы, пусть и совершенно невероятно. Сашкина тётка (старая сука, действительно) когда-то давно прокляла тёть Наташу. За то, что та вышла замуж за Сашкиного отца. Сашкин отец любил тёть Наташу, а на старую суку и смотреть не хотел, пусть она и была тогда молодой. А она, тётка-то, любила его ну вот просто как кошка. Собралась тётка да поехала к какой-то ведьме куда-то в глухую деревню. Чёрт знает (а чёрт и впрямь знает, кому, кроме него, такое знать), как там колдовала эта ведьма, да только наложила она проклятье на всех, кто живёт в этой квартире. На сотню лет наложила. То есть все, кто добровольно сюда вселялся, попадали под это поганое проклятье. Не знаю, что там отдала старая сука за такое дело, душу, наверное, что с неё ещё-то взять, но все жильцы этой распрекрасной квартиры жили в ней недолго (Сашкин отец умер от какой-то мгновенной инфекции ещё когда Сашка в школе учился, тёть Наташе было лет сорок, когда она на голом месте подскользнулась и разбила голову о край ванной, ну а про Сашку вы знаете). Супер, правда? Мало того, что ко мне в ночи явились два покойника, так теперь передо мной ещё и замаячила перспектива скорой смерти. Я, знаете, до такой степени взволновался, что помчался на кухню за второй бутылкой хереса. А мои покойнички очень деловито достали из старого серванта бокалы, тёть Наташа резво настрогала моего сервелату - и мы уселись думать, как быть дальше. Бред сивой кобылы, понимаю, но было так, как было. Стало быть, ещё мне рассказали, что появляются они здесь только по ночам, что покоя не знают, весь день проводя в сомнамбулическом оцепенении непосредственно в стенах квартиры, а ночами выходя размять затёкшие члены. Мне в тот момент можно было говорить что угодно, да и зайти мог любой, хоть Александр Македонский, что ли - я б ни разу не удивился. Но перспектива делить жильё с покойниками в стенах днём и в непосредственной близости от меня ночами, меня всё равно не вдохновляла. А мои покойнички хотели таки упокоиться и войти во врата рая, потому как безвинные души и имеют полное право на райские кущи, несомненно. Проклятие можно снять только одним способом - снести к чертям собачьим дом. Прикиньте?! Снести двадцатиэтажную дуру почти в центре мегаполиса, ничего себе задачка, правда? И никуда не денешься. Даже если я перееду прям завтра утром, проклятье останется со мной в лучшем виде, так что я в любой момент смертельно подавлюсь оливкой или меня переедет транспортом. Или схвачу инфекцию. Или утону в ванной. В общем, во цвете лет мне придёт полный привет и я ещё на закуску поселюсь в стенах квартиры. И буду шарахаться ночами с этими двумя и их папашей, у которого за годы торчания в стенах очень испортился характер.
- А где он сейчас, кстати? - спросил я. - Папаша-то ваш?
- Он в соседней квартире, - махнул рукой Сашка. - Там у него дружбан, Евгений Леонтьевич.
Этой информации мне точно не хватало! Ведьма-то та деревенская свои услуги не только старой суке оказывала, она в стены этой милой многоэтажки до хрена, оказывается, народу уконтрапупила. При жизни они непременно оказывались владельцами или жильцами квартир этого дома, потом быстро окочуривались разными вариантами злой смерти - ну и вот, и дальше влачили подобие существования в стенах, чёрт меня дери!

Я не просто так вам всё это рассказываю, сами понимаете. Как нам быть, подскажите? Не могу ж я прийти к Лужкову прямиком и выдать ему эту историю с требованием немедленно снести дом?! Меня ж сами понимаете куда моментально отправят. А там я уж найду, как поинтересней помереть. И снова сюда заселюсь, уже в качестве случайно попавшего под проклятье покойника. Что мне совершенно никак не подходит, совершенно никак! Помогите советом, что ли. А я пока за третьей бутылкой хереса сгоняю. Резво, доложу я вам, покойники херес трескают. Только успевай закуску шинковать.
prosvetj: (Default)
Это в восемнадцать лет тело держит любую нагрузку, какой его ни нахлобучь. И, уж конечно, в восемнадцать лет никто не придаёт значения тому, как там реагируют на нагрузки движок или, к примеру, печень. Всё кажется сущей ерундой, ещё чуть-чуть - и взлетишь, прямо вот вывинтишься из восьмиполоски - и с реактивной скоростью под купол бассейна, куда там ракете класса "земля-воздух", тьфу, слабачка она против выхода в небо на двухсотом метре гонки "бабочек", то есть тех, кто ломает воду баттерфляем. Стоишь себе у медички после душа, подрагиваешь нутряной молодеческой радостью, проплыл отлично, тренер рад, вон, скалит верхние золотые зубы и похохатывает.
- Ганс, - тревожно заглядывает тебе в глаза пожилая врачиха команды, Татьяна Валерьевна, которая ещё в детстве словила кличку Каботаж и давно уже не неё отзывается, не обижаясь, - так ведь нельзя, мальчик мой дорогой. Конечно, ты слушаешь Евгеньича, конечно, Евгеньич тебе сейчас задерёт нагрузки по самое не хочу, но я тебя опять - слышишь?! - опять предупреждаю, что сердце даже у тебя не железное. Ты работаешь на грани, ты его посадишь. Вот будет тебе лет тридцать пять - ты меня вспомнишь и станешь плакать, что не слушался. Станешь, попомни моё слово!
- Угу, - радостно лыбишься ты в заботливое Каботажное лицо и, как это бывает в успешной спортивной юности, пропускаешь её слова мимо ушей, думая, что надо позвонить Ленке, что сегодня свободный вечер, что сто лет её не видел (неделю, что ли), что родаки упылили на дачу, к своим патиссонам и коптильне, что в кои-то веки хата свободна, что завтра с утра никуда не надо и что ты приготовишь ей кофе, как она любит. Да-да, ты научился варить кофе сам, хоть и залил к чертям собачьим мамин итальянский кулинарный справочник. Как там называется тот кофе? Блин, забыл. Плиссе? Клиссе?
- Ганс! - зовёт тебя Каботаж, - Ты вообще меня слышишь?
- Слышу, Татьян Валерьевна, ага, - говоришь ты и возвращаешься в узкую комнатушку врача.
- И что я тебе говорила? - строжится Каботаж.
- О, точно - гляссе! - радостно вспоминаешь ты название любимого Ленкиного кофе, - Мороженое надо купить!
- Охо-хо, дети-дети, - качает головой Каботаж, машет на тебя рукой и ты выскакиваешь из кабинета, ужасно довольный собой и результатом.

На улице почти май, ошалевшие воробьи сидят рядком около лужи и вопят жизнерадостно, уставив бусинки глаз куда-то далеко-далеко в небо. Ты останавливаешься завязать шнурки на кроссовках, по жилам яростными толчками несётся твоя абсолютно здоровая и фантастически сильная кровь, мир бесконечен, ты - бессмертен, впереди успехи, победы, огромная жизнь и никаких трудностей.
- Ганс! - догоняет тебя тренер.
- Аюшки? - отвечаешь ты, выпрямляясь.
- Может, сегодня вечерочком ещё поработаем? - и Евгеньич одаривает тебя отеческой гордой улыбкой.
- Евгеньич, слушай, - разводишь руками ты, - Я Ленку давно не видел, ты ж обещал, что на сегодня-завтра всё, дай отдохнуть, а?
- Эх, молодо-зелено! - хохочет Евгеньич, - А я тебе кругом потакаю, мля! Нет бы силу твою поберечь, а я тебя вон к бабе своими же руками отпускаю. Не могу тебе приказывать, ну вот никак не могу, старею, мягчаю сердцем, мля! Иди уже, гусар, епть, чо сделаешь...
Ты получаешь от Евгеньича дружеский тычок в плечо и, подпрыгивая, ссыпаешься вниз по ступенькам.
- Завтра на вечернюю как штык! - кричит Евгеньич вслед, ты машешь ему сумкой с надписью "Пума" и прыгаешь в машину. Да-да, впереди вечность, ты всё успеешь, делов-то!

...В тридцать четыре тело не держит тех нагрузок, которые были в восемнадцать. Тебе столько же, сколько тогда, давным-давно, было Евгеньичу. И он казался тебе пожилым дядькой, прям как ты сейчас Гришке Кушакову, нынешней надежде сборной, девятнадцатилетнему атлету с литыми мышцами. Хороший спортсмен, если уж положа руку на сердце. Потенциал огромный у парня, ещё бы не балбесничал и по девкам не бегал... "Что это, Ганс?! - говоришь ты сам себе, - Чего ты ноешь, как подагрик? Вот вправду, будто Каботаж стал, всё не так, все не те, ах ты боже мой, как спину-то ломит, чёрт! Последний сезон отплаваю - и всё, и только бизнес, только тренерская, никаких таких нагрузок, ну в самом деле, ну не пацан уже давно. Колени ещё, мать их за ногу...".
- Серёжа? - осторожно говорит мама в мобильник, - Сынок, ты не мог бы сегодня заехать к нам, а?
- Что, мам? - спрашиваешь ты, на ходу привычным движением закидывая старую любимую "Пуму" на плечо.
- Да папа что-то расклеился совсем, Серёж. А меня не слушает и врача вызывать не хочет, ты бы с ним поговорил, мой хороший? - пытаясь скрыть тревогу, щебечет мама.
- Буду в пять, ма, - нахмурясь, отвечаешь ты и нажимаешь отбой.

Пока ты ждёшь жену, которая "через три минутки" должна выйти из салона, голос Макса Суханова читает тебе "Мастера и Маргариту". Ты удобней устраиваешь голову на подголовнике кресла, вытягиваешь ноги - и погружаешься в тот мир, который раньше был тебе абсолютно недоступен. Книжку так и не осилил, не смог, а вот аудиокнига - милое дело. Сам Суханов и подарил, когда новый ресторан открывал. Тебя зовут на такие мероприятия, зовут, ты уже в тираже как спортсмен, но ты ещё молод и у тебя другой потенциал, новый, взрослый: на тебя делают ставку, как на бизнесмена. Смешно, какой из тебя бизнесмен? Так, спекулянт, как это раньше называлось. Купи, продай, потряси мордой перед нужными людьми... Хоть связей накопил да деньги правильно вложил, хватило мозгов, слава богу. Ну и Евгеньич помог, не без этого. Забурел Евгеньич, забурел, зубы себе нормальные вставил, умные слова выучил. Как там? "Давайте вести конструктивный разговор", ха! В первый раз услышал - чуть со стула не свалился. Ну Евгеньич, ну кадр! Так, не отвлекайся, Ганс. С кровавым подбоем... Тревожные жёлтые цветы... Умеют же головастики слова навертеть, аж сердце тянет, до чего здорово... Через час появляется жена, ты поворачиваешь к ней отстранённое лицо - и будто не узнаёшь её.
- Серёж, что с тобой? - спрашивает она удивленно.
- Да слушаю вот "Мастера и Маргариту", Свет, - отвечаешь ты, - Садись. Три минутки кончились, да? Недолгие они у тебя нынче.
Вечером, засыпая, ты вспоминаешь и тревожные цветы, и мягкий кровавый подбой цепляет тебя по щеке, и кот, обняв примус, на цыпочках проходит мимо, мимо, мимо... Ты спишь. Не спит только сердце, проталкивающее твою густую кровь - "тук-тууук, тук-туууук".

- Как же так? - спросит Евгеньич, первым приехав в бассейн, ещё раньше скорой - случайно был рядом, добрался без пробок.
- Как-как, - холодно скажет врач, - Через хуяк, как. Я предупреждал - Сергею нельзя было давать таких нагрузок, для спорта он дедушка. Предупреждал! Но кто когда нас слушал в вашей долбаной федерации?! Это под старость вы несётесь к нам пулей - то колено им вставь титановое, то шунтируй их прям в раздевалке, терминаторы хреновы!
- Результат? - резиновыми губами потребует Евгеньич.
- Отличный. Две тридцать одна, - ответит Евгеньичу Гриша Кушаков, алебастровый от ужаса.
- Идите вы к едрене фене! - психанёт врач сборной, взяв верхнюю "си". - К едрене, мать вашу, фене, ясно?! Результат ему! Вот тебе результат - остановка сердца, это единственный на сегодня результат! Окончательный, мля! Финишный!

Ганса вынесут санитары, уже накрытого простынёй. Осторожно спустят по ступенькам, по которым он двадцать семь лет скакал сам, на своих двоих.
- Где его машина? - спросит Евгеньич. Ему покажут и отдадут ключи, он останется ждать жену Ганса и его родителей ("мать твою, мать твою, ну почему именно я должен им об этом сказать?!"). Евгеньич откроет машину, сядет на водительское сиденье, бездумно включит диск.
- Он не заслужил света, он заслужил покой, - грустным голосом отзовутся динамики. Евгеньич вздрогнет, вытащит диск и прочитает - "Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита".

Евгеньич обнимет руками руль, положит на него голову и тихо пробормочет сквозь слёзы, которые часто закапают на его светлые брюки - "Ёб твою мать, если бы не было этого Булгакова!...".

Хотя, конечно, Евгеньич прекрасно понимает, что Булгаков здесь совершенно ни при чём.
prosvetj: (Default)
Скоро всё будет иначе, чем сегодня. Скоро хмарь, висящая в наших суетных и вечно недовольных сердцах, немножко развеется, потому что в права вступит робкая весна в пальто с рукавами-фонариками, всё, как велит мода позапрошлого года. Весна ленивица, весна листает журналы мод раз в пару лет, ей куда интересней выращивать кристаллы - вон, видите, стоит банка на её подоконнике, а в ней - синие кристаллики на нитке, которую весна вытянула из собственного оранжевого гольфа. Весна не следит за модой, зачем ей, она всегда юная, всегда дымчато-сиреневая, всегда умудряется даже в сером цвете, к которому так привыкли горожане, выделить оттенки: серо-голубые глаза мальчишки с рюкзаком за плечами, который стоит, ждёт автобуса, ёжится, а в его электронной книжке, если заглянуть через его плечо, не поверите - Гриновские "Алые паруса". Мальчишке лет семнадцать, а он читает Грина, хотя на его рабочем столе в папке "Чтиво" полно зубодробительных детективов, кибер-панковской кислотной прозы и даже есть отдельная скромная папочка "Ерунда", в которой лежит, мягко говоря, эротическая литература. Бог его знает, о чём он думает, читая, но весенние настроения в виде грубой тётки с сумкой пихают его в бок, он вскидывает на неё глаза, а они у него - серо-голубые. "Извините", - бормочет тётка удивлённо, она сама не ожидала, что извинится, а потом они едут с мальчишкой в одном автобусе, тот читает, тётка посматривает на него и, глядя в стылое окно на придавленный февралём город, вспоминает, как тридцать лет назад за ней ухаживал однокурсник. Тогда тоже был февраль, сейчас таких февралей не бывает, что вы. Правда, тётка не помнит, какая была погода в том далёком феврале, но если её спросить, точно скажет, что было солнце и тепло. Конечно, ей надо поверить, ей не стоит говорить, что тридцать лет назад весь февраль и кусочек марта стоял чудовищный мороз - дело не в этом, за ней ухаживал однокурсник, она была влюблена, у неё был сорок второй размер, она знала, что бессмертна и счастлива, что с ней никогда не случится плохого, вот в чём дело-то. А всего лишь и вопросов - серо-голубые глаза мальчишки. И тётка едет и вспоминает то, о чём не думала лет десять, за делами, за взрослой дочерью, за выпивающим мужем, за скучной работой, за этой дымной, свирепой, адской гонкой, в которую превратилась её жизнь... "Как так?", - думает она, глядя в окно. А никак. Само собой. Исподволь. Будто случайно, будто не с ней, а получается - щёлк! - и куда-то делись тридцать лет, завалились за лацкан её рабочего пиджака цвета асфальта, истончились, уплыли, нету, хоть реви.

Она подхватывает сумку с продуктами, продирается сквозь людей на выход, работая грудью-кормой, снова надевает на душу и мысли отвратительную вуаль жителя мегаполиса (пустые равнодушные глаза, отстранённый вид, суровые скулы) - ну, вот и её остановка. Мальчишка спрыгивает с подножки первым и автоматически протягивает тётке руку. Просто хорошо воспитанный мальчишка, у него этот жест отработан на собственной маме до рефлекса, он иначе не умеет, когда за ним спускается женщина. Женщина! Неважно, что женщине пятьдесят и что у неё уже лет двадцать как не сорок второй размер. Тётка останавливается, будто её толкнули - и удивлённо смотрит на мальчишку, который тянет к ней руку ладошкой вверх. Мальчишка приглашающе машет рукой, мол, ну давайте, люди же ждут! И вдруг тётка перестаёт быть тёткой. Из автобуса выходит женщина, видите? Чуть за сорок, с прямой спиной, с гордой шеей и с сияющими глазами. И её руку принимает в свою мальчишка, в рюкзаке которого лежит электронная книжка с "Алыми парусами".
- Спасибо, - говорит она ему и глаза её - море.
- Да не за что, - мимолётно улыбается он и, повернувшись, уходит.

Женщина идёт по тропинке, вытоптанной тысячами ног, в сторону дома. Она не плачет, что вы, это просто соринка в глаз попала, немудрено, мегаполис же, транспорт, пыль, люди... Нет, она не плачет. Обгоните её и обернитесь, она улыбается. Ну и пусть сквозь слёзы, зато глаза у неё - ну, видите, наконец? - отмытые-отмытые, глубокого серого цвета, как на картинах, словно не на самом деле.

Скоро весна. Скоро. Эта женщина - её первый шажок нам навстречу. Весне всего-то осталось долистать пару страниц в журнале мод. Были бы у мальчишки и женщины, которой он подал руку, карие глаза, этой весной в моде был бы коричневый, янтарный, медовый цвет. Но у них, так получилось, глаза были серыми. Что ж, девочки, теперь вы знаете, какой цвет будет страшно моден этой весной.

А весна будет скоро. Скоро. Скоро.
prosvetj: (Default)
"Десять негритят отправились обедать,
Один вдруг поперхнулся и их осталось девять.
Девять негритят, поев, клевали носом,
Один не смог проснуться, их осталось восемь.
Восемь негритят в Девон ушли потом,
Один не возвратился, остались всемером.
Семь негритят дрова рубили вместе,
Зарубил один себя - и осталось шесть их.
Шесть негритят пошли на пасеку гулять,
Одного ужалил шмель, их осталось пять.
Пять негритят судейство учинили,
Засудили одного, осталось их четыре.
Четыре негритенка пошли купаться в море,
Один из них утоп и их осталось трое.
Трое негритят в зверинце оказались,
Одного схватил медведь, и вдвоем остались.
Двое негритят легли на солнцепеке,
Один сгорел - и вот один, несчастный, одинокий.
Последний негритенок поглядел устало,
Он пошел повесился, и никого не стало".

(Прошу прощения за корявый текст считалки, но он единственный, который более-менее меня устроил из найденных в сети)

На обед была перловка, серая и скучная, как урок математики в разгар весны. Да и вообще, ну кто придумал кормить перловкой негритят? К перловке адаптированы воспитанники советских детских садов, учащиеся советских школ и те, кто проходил срочную службу в рядах ВС СССР. Впрочем, нынешние бойцы тоже к перловке вполне толерантны, но то бойцы, а то негритята. Ясно, что кто-то из негритят должен был насмерть поперхнуться, во имя считалки для детей, как минимум. Вот так кладут детские судьбы на алтарь сомнительных и садистических считалок. Негритята взяли ложки.
- Раз! - скомандовал один из них. Негритята зачерпнули по монументальному перловому куску из мисок.
- Два! - отрезал негритёнок и вся компания, закрыв глаза фиолетовыми веками, попыталась проглотить перловку. У девятерых получилось. Десятый захрипел, схватился за горло и упал со стула, будто куль с перловой крупой. Негритята грустно посмотрели на своего собрата и тихо положили ложки возле тарелок.
- Вычёркиваю, - буднично констатировал самый главный негритёнок и достал из мешковатых штанов блокнот. Все посмотрели, как он зачёркивает фломастером первый пункт, вздохнули и поднялись из-за стола. Прошли в гостиную. Сели в кресла возле огромного камина.
- Вздремнём? - спросил самый главный.
- Пожалуй, - ответили восемь маленьких ртов с черничными губами. Вздремнули. Проснулись. Зевнули. Потормошили негритёнка номер девять, который не захотел просыпаться. Ещё потормошили. Ещё.
- Оставьте, он мёртв, - сказал самый главный, - Он умер во сне. Долг превыше всего. Вычёркиваю.

В паровозе на Девон было грустно. За окнами шёл дождь и тучи тужились, окатывая состав всё новыми и новыми порциями воды. В Девоне восемь товарищей купили по комиксу и по конфете-тянучке. У билетных касс хватились - где восьмой?! Поискали-поискали, да и плюнули. Вычеркнули. Чувство долга ещё никто не отменял, поди, валялся сейчас восьмой где-нибудь в луже, оттого что принял удар кирпичом по голове на себя. Нет, никто специально не кидал тот кирпич ему в голову, он силой мысли и чувства долга вырвал кирпич из стены. Бывает. Чего только ни сделаешь ради поплнения фольклорного запаса нации. Негритята вернулись в усечённом составе домой и принялись обречённо рубить дрова.
- Лучше уж я, - сказал седьмой негритёнок самому главному, - тебе надо дожить до финала, поставить печать и подпись на бумагах, сделать распоряжения относительно нас, понимаешь?
- Понимаю, - сказал самый главный, - понимаю, но отвернусь. Не могу смотреть, прости.
Тело седьмого завернули в простыню с вышитыми на ней незабудками и похоронили под его любимой финиковой пальмой. Вычеркнули. Пока хоронили, сосед пригласил их на свою пасеку, отведать медку. Пошли, свесив головы. Отведали. Было понятно, кто следующий в очереди, ведь только у одного из них была аллергия на мёд. Да ещё и шмель очень кстати мимо пролетал, укусил в шею, контрольный укус, так сказать. Закапывал шестого сосед, негритята не смогли, умаялись ещё с седьмым, да и мёду объелись, какие тут ещё похороны. Виноватым в том, что никто из них не стал хоронить шестого, назначили пятого. Всё чин чинарём, суд присяжных, правда, в составе всего четырёх человек, вынес вердикт - ну куда было деваться пятому, некуда, чувство долга же. Вычеркнули. Немного погрустили. Решили развеяться, сходить искупаться. Сходили. Чувство долга чувством долга, но четвёртого пришлось немножко подержать под водой, тот всё выскочить норовил, несознательный попался. Справились, трое против одного - сила. Вычеркнули.

Медведя искали долго, заезжие зоопарки вечно расположены в хаотичном порядке. Нашли. Медведь был сыт. Ждали до ночи, тыкали в него палками, орали, сорвали голоса, но довели. Исполосовал шею третьему как родному. Засыпали кровь песком, устали. Вычеркнули. Переглянулись. Ушли. Пришли на берег, легли загорать, уставшие, но довольные.
- Прощай, - сказал самый главный второму, - Спасибо тебе за всё.
- Прощай, - сказал второй, - не повезло нам с тобой неграми родиться.
- Ерунда. Наши страданья окупятся сторицей. Может, когда-нибудь наш собрат даже станет президентом! - уверенно сказал самый главный.
- Не верю, - сказал второй и сгорел дотла, только кучка пепла и осталась.

Самый главный вычеркнул и его. Огляделся. Пошел в дом.
- Устал я чего-то, - сообщил он листку со считалкой, вычеркнул десятый пункт, поставил свою подпись под ним, достал удавочку, встал на табуретку - и никого не стало. Из чувства долга потому что. И от горячего желания пополнить фольклорный багаж нации. Наследие. Литературное. А как же. Всё должно быть натурально.

Наши считалки тоже, кстати, не отличаются гуманизмом.
Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана.
Буду резать, буду бить,
Всё равно тебе водить.

Детские считалки. Будто заговоры, будто магия, будто откуда-то из глубины веков что-то чёрное, смрадное, страшное каждый раз на уровне подсознания передаётся новым поколениям. Что в них зашифровано? И зашифровано ли хоть что-то? Вот так прилетели к нам инопланетяне, умные, сильные, начали изучать человечество с наскальной живописи и фольклора - да и упали в обморок. Наскальная живопись живописала им всю агрессию человечества - охота на мамонта, жертвоприношения, костры, копья. И фольклор не подкачал: буду резать, буду бить. Не будет никогда у нас контакта с внеземным разумом. Любой разум пытается избежать лишней агрессии, если он и впрямь разум. А с нами её не избежишь, мы ж носим гордое имя земляне, мы ж человечество. Будем резать, будем бить...
prosvetj: (Default)
Рассказик писался на заказ, под новый год. Выкладываю, часть убирая под кат - ну что делать, придётся привыкать к кату, раз большинству так удобней.

Свистопляска по поводу общемирового экономического кризиса, тщательно наращивающая ужас среди населения средствами массовой информации, достала Глухова дальше некуда. Вроде, и солнце светило по утрам совсем по предновогоднему, и утреннее сопение спящей жены привычно позволяло Глухову улыбнуться и чмокнуть ее в теплую щеку, и воздух был звенящ и морозен, и салон машины был, как и в прошлую зиму, с утра скрипуч и мерзл - все, как обычно, как всегда, как надо. Но не было Глухову покоя, в груди поселились тоска и ожидание неприятностей, что, как известно, во сто крат хуже самих неприятностей. Работа работалась в опять же привычном ритме, только все сложнее стало выбить деньги с заказчиков, все суровей смотрела бухгалтерша, все более нервически шептались отдел кадров и экономисты, собравшись в курилке и нагоняя друг на друга жути слухами, сплетнями и разговорами об индексах РТС.
- Ну чего, девчонки и мальчишки, - зайдя в курилку с кружкой кофе, Глухов решил изображать искрометный позитив, - шепчемся, да? Пророчества старика Нострадамуса вспоминаем? Признавайтесь как на духу!
- Все бы тебе шуточки, Сережа, - недовольно приподняла губу старший экономист Анжела Юрьевна, - а дело-то пахнет керосином.
- Что так? - хохотнул Глухов.
- Шеф с утра приехал ой какой злой, я видела, как он в кабинет поднимался - чернее негра, - объяснила Анжела Юрьевна.
- Так сегодня понедельник, вот он и не в форме, поди, - подмигнул ей Глухов.
- Ну-ну, - многозначительно, будто намекая на свою прямую связь с самим Всевышним или даже с нынешним премьером, сказала Анжела Юрьевна и выплыла из курилки. Глухов проводил ее долгим взглядом, вовсе не окрашенным мужским интересом, без вкуса докурил и, забыв чашку с кофе на тумбочке, вымелся из помещения.

Пользуясь коротким знакомством с шефом, Глухов, плевав на предупреждение Анжелы Юрьевны, набрал внутренний номер генерального.
- Дим, - сказал он в трубку, - я зайду? Выслушав утвердительный ответ, Глухов, глянув в зеркало, улыбнулся. Зеркало сейчас же продемонстрировало какой-то растерянный оскал, а вовсе не уверенную улыбку, отчего Глухов плюнул и решил идти таким, какой есть, чего уж.
Ну что ж, вот и кат. Лучше открывать его под чашечку кофе. )
prosvetj: (Default)
На улице тоска и нет солнца. Мечтаю об Италии, потому выкладываю материал, опубликованный в журнале "Pleasure". Автор иллюстрации - художник Гога Джалагания.

Когда на улице промозгло и прохожие засовывают носы в воротники, когда птицы оккупировали последние остатки алых рябиновых ягод и даже собственный кот по большей части спит у батареи, недовольный появившейся к старости метеозависимостью - самое время погрузиться в сладостные мечты, согрев руки о кружку с зеленым чаем. Нет, мы не станем мечтать о принце на белом коне или о Золушке без страха и упрека, к чему нам такие детские мечты? Мы лучше замахнемся на Апеннинский полуостров, на лучшую и самую яркую его часть - да-да, вот на тот милый сапожок на карте, который уже одной своей формой благословляет итальянцев на творчество в сфере моды. Вот и старик Гуччи, основавший свою фирму в начале прошлого столетия, отдавал предпочтение изделиям из кожи и первым представил на суд искушенной европейской аристократии вызывающие сапоги, подчеркивающие прелесть женских ног - на восьмисантиметровом каблуке, неслыханно! Это сегодня нас не удивить и пятнадцатисантиметровыми шпильками, но тогда - о! Итальянские мастера всегда умели будить воображение, куда не кинь. В общем, самое время погрузиться в пучину раздумий об Италии, а то слишком уж серо за окном.

Для начала давайте посетим знаменитую Пизанскую башню и с удовольствием услышим, как американская туристка, с удивлением оторвавшая глаза от своей видеокамеры, вдруг удивленно скажет гиду "Смотрите-ка, эта башня стоит ужасно криво! Какая странная страна! В Америке такое архитектурное недоразумение давно бы выпрямили!". Отсмеявшись вместе с окрестными туристами над незадачливой путешественницей и осмотрев удивительную падающую башню, которая по законам гравитации должна упасть, да только веками не падает, пора ощутить голод. Ощутили? И чудненько, я знаю один милый ресторанчик в Риме, в котором подают такую пиццу, такой мартини, делают такую пасту, что нам непременно стоит туда заглянуть. Официант в алом переднике до пола, белозубо улыбнувшись, примет наш заказ, посоветует вместо мартини взять к пицце красное вино сбора осени 1998 года, и удалится с грацией Челентано и аристократизмом Марчелло Мастрояни. Восхищенно цокая языком от удивительного вкуса пиццы с острым перцем, томатами и местными миланскими сырами, давайте чокнемся бокалами с вином, поблагодарим хозяина заведения, купим у него связку итальянских сушеных перчиков, выращенных им самолично - и отправимся дальше, туда, где мы еще не были.

Ну что же, давайте-ка постоим около Везувия, теплее места во всей Италии не найти. Нет-нет, не бледнейте, не бегите прочь с изменившимся лицом, вспомнив картину "Последний день Помпеи"! Художник Брюллов вовсе не пророчил вам погибель, он запечатлел сей жуткий день, применив исключительно фантазию и талант, Везувий сегодня спит, не пугайтесь. Ну да, пока этот вулкан считаются действующим, пусть и спящим, но умоляю, гляньте сюда, на милые оливковые заросли, на мирных виноградарей, на вон ту кареглазую итальянку с тонкой талией, несущую кувшин с козьим молоком - ну право, вы же сами видите, вокруг идиллия, да и только. Давайте присядем под сенью вот этого дерева с неизвестным названием - и переведем дух. Да, у дерева, конечно, есть какое-то название, его точно знает древнеиталийская богиня Флора, но увы, нам с вами вряд ли доведется с ней познакомиться, боги наблюдают за Италией, не привлекая к себе внимания. Кстати, вон тот юноша, играющий на мандолине под окнами возлюбленной, вполне может оказаться одним из наблюдающих богов - сами посмотрите, до чего красив! А какая музыка, слышите? Недаром итальянские скрипичные мастера славятся по всему миру, уж не вы ли сами, еще не будучи в Италии ни единого раза, старательно выводили в кроссвордах знаменитые фамилии - Гварнери, Амати, Страдивари? Да и о театре Ла Скала в мире не знают разве что младенцы, а ведь все это Италия, Италия и еще раз Италия!
Впрочем, в путь, давайте не будем задерживаться. Ведь мы еще не видели Сицилии, которая не только родина мрачной итальянской мафии, давшей хлеб массе продюсеров и актеров, это остров пляжей и зеленых бухт, остров любви и буйства красок, остров, который обнимет вас и закружит в карнавальном вихре, ну, разве не чудо? А Монблан? Нам непременно надо увидеть его гордые вершины в венчике ленивых облаков, как же так, побывать в Италии и не увидеть Монблана?! А неделя высокой моды в Милане? Боже правый, такого количества красивейших женщин планеты и маленьких носатых кутюрье вам не доведется видеть больше нигде! А…

…Что? Остыл чай? Зазвонил телефон? И мы снова оказались в зимней России? Надо же, а ведь Италия была так близка, так осязаема, будто мы и правда гуляли с вами по ее тропинкам и площадям… Полноте, не расстраивайтесь, давайте-ка еще заварим чая, вытащим из духовки шарлотку - да и съедим по кусочку, на посошок. Италия у нас еще впереди, ну, а если нет - то она всегда с нами, достаточно включить фильм "Укрощение строптивого" и утонуть в глазах Орнеллы Мути, и хохотать над вредным женоненавистником Челентано, на поверку оказавшимся совершенно прекрасным мужем. Так что у каждого из нас кусочек Италии всегда с собой. И с этим, согласитесь, намного теплей на душе.

prosvetj: (Default)
В честь пятницы - длинный рассказик. Прошлой осенью он был опубликован в журнале "Соблазн", не прошло и полгода, как я догадалась выложить его здесь. Всем хорошей пятницы.

Исконно принято считать, что женщины склонны к жалобам больше мужчин. И в этом есть зерно истины. Собирательный образ женщины, склонной осенью к депрессиям из-за осеннего обострения, таков.

Ей двадцать восемь лет, у неё простое имя Настя, которое (она поймёт это именно этой осенью) ей не нравилось с детства. Впрочем, эта осень откроет Насте глаза и на её работу. Не из лучших она, работа-то, потому что работать в её возрасте специалистом по размещению рекламы на щитах её родного города - это вовсе не мечта Настиного детства. В мечтах детства Настя была как минимум стюардессой международных рейсов, ну а по максимуму Настя выходила замуж за молодого богатого атлета и жила с ним долго и счастливо на берегах океана. В роскошной вилле, понятное дело. И до пятидесяти, а то и семидесяти лет та Настя, которая в мечтах, работала иногда, исключительно в удовольствие, то моделью, то актрисой, то редактором всемирно известного журнала мод.

А это что? Сентябрь разливал в окно Настиного рекламного агентства свой ещё тёплый, но уже чуть приглушённый свет, а Настя неимоверно хандрила, глядя на пыльные столы, надоевшие скучные лица коллег, и сухо отвечала звонящей подружке, что "всё без изменений, никуда вечером не пойду, неохота - и всё". Хотя изменения были, просто подружке вовсе необязательно было о них знать. Изменения грустные - плюс четыре непонятно откуда взявшихся килограмма и невозможность влезть в джинсы, которые так дивно сидели на ней прошлой весной. Конечно, надо было бы перестать пить пиво по вечерам и заедать его орешками и вяленым мясом "по-ковбойски", но с тех пор, как она попрощалась со своим очередным "неудачным приключением", она решила, что "я уже старая, всё в прошлом, стараться не для кого". "Неудачное приключение", вот же мерзавец, отыскал ей замену уже через месяц, а ведь Настя думала, что выйдет за этого недоумка замуж и наконец-то заживёт тихой семейной жизнью и даже родит ребёнка. Ну и что, что не богатый атлет с виллой на берегу океана? Зато главный специалист крупной коммерческой конторы, а пузцо, нагулянное "приключением" к его двадцати пяти, она бы легко согнала. Но ЗАГС снова не улыбнулся и Настя опять вычеркнула очередные полгода из своей жизни, поставив на них гриф "Ошибочка вышла". В общем, в этом сентябре Настю волновали лишний вес, объяснимая жалость к себе, любимой, отсутствие личной жизни и перспектив в означенной жизни, а также ссора с приятелем, ещё летом оставленным ею "про запас". Этот наглый приятель укатил на полгода в Польшу, подписав контракт и даже не спросив, будет ли она рада его отъезду.

В таких невесёлых раздумьях Настю застал октябрь. И она оклемалась, бросила читать женские журналы и посещать сайты, обещающие фигуру за неделю и мужчину в мужья за месяц. Пару раз сходила в театр, в первый раз - без удовольствия, так, выгулять платье, во второй же раз ей вдруг понравился и спектакль, и атмосфера таинства приобщения к Чехову, и игра актёров, и с детства памятный запах пыльных кулис, и даже бутерброды с бокалом шампанского в театральном фойе. И болтовня подружки не казалась надоедливой, и к вечеру Настя улыбалась зеркалу коридора так, будто не было за плечами всех этих "неудачных приключений" и страданий о былой фигуре. Да, на улице вовсю лили дожди, заунывные, бесконечные, но Настя купила пятнистый мягкий плед, новый чайный сервиз с дельфинами по ободку, а ещё несколько видов чая с отдушками и фруктами - и как-то постепенно перестала грустить. Пыльные столы на работе стали тщательно протираться новой уборщицей, рекламные адресные таблицы в мониторе её компьютера перестали бесить и вернулись к привычному знаменателю "это - моя работа и я в ней знаю всё от и до, потому что молодец и профи", а взъерошено-утренние коллеги, появляющиеся в кабинете после утреннего дождя, стали казаться милыми, родными и понятными.

Так и наступил ноябрь.

...А что мужчина? Ну, среднестатистический, понятное дело. Ну, по имени Дмитрий, что тоже вряд ли кого-то удивит. Ну, двадцати семи неполных лет. Мужчина ж, принято считать, существо малоэмоциональное и суровое, не то что ранимая женщина. Неужели и он этой осенью столкнётся с осенним обострением, это он-то, вон тот блондин в тёмном пальто? С портфелем и кашне в ярко-серую клетку? С довольным лицом? Да ну! А ведь и он столкнётся, врать не стану. Нет, его не будут волновать осенние проблемы нашей Насти, вот ещё, у него своих хватает.

Первый день, как вернулся из отпуска - и сразу в осень, противно. Курортный роман не заладился, причём ни один. Дамочки в его отель приехали как на подбор - отдохнуть от мужей и сексуально раскрепоститься, что означало отчего-то пить ежедневно, причём на деньги любого заинтересовавшегося ими мужчины, не давать ему возможности выспаться и нормально поваляться у моря, грузить его нытьём о том, что им хотелось считать проблемами, и при этом ловить того мужчину по всему отелю и хамски ломиться в его номер. Нет, Дмитрий был недоволен, сердит и разочарован. А по приезде, прямо первого сентября, он поругался с отцом, заявившим, что пора остепеняться или хотя бы начинать думать головой. И что он, отец, не желает врать подружкам Дмитрия, что тот в командировке, а не уехал отдыхать один, без них, обеих. Кстати, сын, обе твои дивные пассии знают о существовании друг друга, а? Нет? А ты, друг мой ситный, знаешь о существовании серьёзных отношений с женщиной в этом мире? Тех, что предполагают наличие уважения, дружбы, семьи, детей, понимания и порядочности? Давай-ка на какое-то время прекратим общение, ты мне противен, сын.

Приехал из отпуска, просто супер! И на работе все какие-то унылые до чёртиков, и домой приходишь, а пёс обижается, что он с ним не общается, а смотрит в ноутбук усталым взглядом, будто и не был в отпуске, будто и не отдохнул совсем. В конце концов, Дмитрий не заметил, как прошли сентябрь и октябрь. Взглянув на календарную дату "1-ое ноября" он решительно плюнул, сказал "Ну его к дьяволу, это осеннее обострение!" - и нацепил на лицо довольное выражение.

Оба моих героя встретились в обычный день первого ноября, оба плюнувшие на мифическое осеннее обострение, оба - в магазине, куда Настя забежала купить шоколадку к чаю, а Дмитрий - сигарет. Дмитрий отметил, что девушка, стоящая впереди него в очереди, замарала рукав светлой куртки, о чём ей сразу же и сообщил. Настя отметила, что парень приятный и счастливый - и улыбнулась ему абсолютно без задней мысли про ЗАГС, виллу на берегу океана и не вспомнив про свой лишний вес. Дмитрий порадовался искренней улыбке девушки и сказал, что надо же, ноябрь, а тут такая весенняя улыбка!
- А надоело осеннее обострение, - сказала Настя.
- Опа! - ответил ей Дмитрий, - А мне-то как! Вы себе представить не можете просто!

Думаю, не стоит описывать разговор двух понравившихся друг другу людей. Такие разговоры всегда очень просты и при этом невероятно индивидуальны. Думаю, не следует заглядывать вечером в окна Дмитрия. Хотя у меня и не получится, он живёт на седьмом этаже, а я не умею летать. Уверена, что не имеет смысла спрашивать Настю в следующем сентябре, как она относится к проблеме осенних обострений, она не даст прогноза, она очень занята - видите? Впрочем, если вы знаете подходящий сайт, который предлагает молодожёнам недорогие туры, в которых можно здорово провести медовый месяц, то она будет вам благодарна, я убеждена. Хотите, я дам вам адрес её электронной почты?
prosvetj: (Default)
Утром он потянулся в кровати, оглядел спальню, привычным точным движением поймал очки, лежащие на тумбочке, за дужку, сел, нацепил очки на нос, поморгал. Взял две таблетки с блюдца, запил водой с металлическим привкусом, передернул плечами, проснулся окончательно. Душ, завтрак, пресса, "спасибо, Марина, можете убирать". Спустился вниз, сменил тёмно-синий махровый халат на партикулярный костюм, с неудовольствием глянул на себя в зеркало. Возраст, чёрт. Под глазами синие круги, щёки как у пожилого бульдога - висят, заразы, на воротнике сорочки, а был ведь орёл! Хотя когда это было, сто лет в обед... "Орёл наш дон Рэба", ну-ну.
- С Крещеньем, Дмитрий Игоревич! - приветствовал его охранник.
- И вас, Серёжа, и вас с Крещеньем, - пробасил он и загрузил тело в открытую дверь хищной чёрной машины. Сколько у него Серёжа-то служит? Лет семь, пожалуй, а он с ним всё на "вы". Как они про него говорят-то? "Хозяин близко никого к себе не подпускает". Ну да, не подпускаю, только какой я, к чёрту, Хозяин? Вот Сталин - тот да, тот и впрямь заслуживал, а я так, наёмный менеджер, ну, пусть и топ-менеджер на службе у государства, а вот пнёт меня, к примеру, государство - и никто не вспомнит. Разве что какой журналист решит мемуар создать, так в том мемуаре он мне отведёт и роль малопочтенную, и переврёт, собака, всё на свете, и ведь ещё за гонораром примчится, точно-точно, уж мне ли не знать людей.
- Серёжа! - позвал он. Охранник повернулся к нему с переднего сиденья, - Скажите мне, можно говорить "мемуар"? Или только "мемуары", только множественное число?
Серёжа, привыкший к неожиданным вопросам хозяина, на миг задумался, потом вздохнул и привычно сказал "Не знаю, Дмитрий Игоревич, посмотреть в интернете?".
- Не надо, - махнул рукой, отвернулся, стал смотреть в окно. Нет, нету никакого настроения, никакой благодати, а ведь Крещение же. Он в детстве любил, бабушка таскала его тайком от родителей в церковь, а дома всё обрызгивала святой водой, тоже тайком. Вот же времена были. И ничего, сейчас вспоминает - и улыбается. Детство. Хоть какие времена на дворе, а детство есть детство. И всё в нём радужно, всё в нём счастливо, даже как в углу стоял - и то с улыбкой вспоминаешь.
- Серёжа, а давайте-ка на Никольской в церковь заедем. Что думаете? - спросил он и стал ждать, пока Серёжа прокрутит в голове свои варианты, бодигард, понимаешь.
- Дмитрий Игоревич, не собирались же. Там народу сейчас тьма, я против, категорически против, - недовольно прогудел тот.
- Да не пойду я в храм. Рядом постою, подышу...
Чёрт, просительные нотки в голосе!
- Ну, можно. Ненадолго, - с неудовольствием согласился Серёжа.

Подъехали к храму. Он выбрался из машины, встал, посмотрел на храм и на суету вокруг него, широко перекрестился трижды, поклонился...
- Дима?! - услышал удивлённый окрик за своей спиной. Повернулся. Пожилая женщина, светлая длинная шуба, румянец, волосы забраны в хвост, чёрные влажные глаза. Что-то невыносимо знакомое, что-то...
- Танька! - радостно раскинул руки, Серёжа дернулся, он сердито махнул на него рукой, обнял женщину.
- Ты как тут? Ты почему? Откуда? Вы ж уехали, ничего не понимаю, - россыпь слов, вопросов, будто не серьёзный человек, не солидный, не крутой, а словно мальчик, словно школьник.
- Развелась, вот, приехала, уже три года в Москве, внука привела сюда, чтоб посмотрел, праздник же сегодня, с праздником, Дим! - тоже скороговоркой отвечает, смеётся. Однокурсница, Танька Привалова, смотри-ка, пожилая, да ухоженная, никакая не старуха, приятно, чёрт побери!
- Ага-ага, моя сейчас во Франции, развод не оформляли, но она уже пять лет оттуда носа не кажет, так что я тоже получаюсь холостой, - во дурак, зачем он ей это говорит, да ещё так?! Сколько они не виделись? Лет тридцать? Тридцать пять? Подумать страшно, и подсчитывать не станет, жуть берет.
- Нет, ну как я тебя узнала - ясно, ты из телевизора не вылезаешь, но как ты меня?! - удивлённо спрашивает, улыбается.
- По глазам ехидным, по глазам! - тоже хохочет и держит её за руку.
- Познакомься, мой внук, Данила, - парнишка лет тринадцати смотрит на него снизу вверх, глаза бабушкины, да и румянец её.
Он жмёт парнишке руку, отмахивается от Сергея, который напоминает про время.
- Танька! Слушай, я визитку тебе давать не стану, не позвонишь, знаю, а вот пришлю-ка я за тобой сегодня машину в восемь, поужинаешь со мной? Домой, домой зову, никаких ресторанов! У меня камин знаешь какой? Что ты, ты таких и не видела! А ещё я тут комнату под свои модели оборудовал, закачаешься! - и смотрит ей в глаза, мол, только попробуй не согласиться!
- Для моделей?! Димка, ты что, до сих пор свои кораблики строишь?! - удивлена, но радостно удивлена.
- Кораблики тебе! Не кораблики, а корабли! Да сама всё увидишь, у меня знаешь сколько призов?! - ой, ну вправду пацан, хвост распушил, хвастается, сердце стучит, да что ж такое?!


Вечером она к нему приедет. А через месяц он позвонит официальной жене и попросит развода. Полгода будут ругаться и делить имущество, он выйдет из склоки "изрядно ощипанный, но непобеждённый". И женится на Таньке Приваловой, и ничего смешного, подумаешь, возраст! Чудо? Не знаю. Крещенье же. Что-то такое витает в этот день каждый год. И ещё одно: история основана на реальных событиях, чуть-чуть приврала, приукрасила, но так это ж рассказик, а не новости в газете. Всё бывает - и жук свистит, и бык летает. А люди счастливы и живут вместе уже лет пять, кажется.

С Крещеньем вас, ребят!
prosvetj: (Default)
Неважно, христиане мы или поклонники вуду, школьники или суфражистки, профессора или практикующие ведьмы, мамы мы или бабушки, внуки или племянники - не суть, честно. Мы все в конце концов придем к одному знаменателю, которого принято бояться. И это тоже понятно, люди боятся неизвестного, а кто достоверно рассказал нам, что там, за чертой последнего вздоха? Тоннель, в конце которого бьёт по глазам идущего яркий свет? Ничто, тьма и холод бесконечного то ли космоса, то ли надкосмоса? Другая, новая жизнь после приемника-распределителя, где души сортируют по степени греховности? Никто не знает. Никто не верит. Все боятся. Даже буддисты, пусть их лица непроницаемы и мудры, а просветлённые глаза смотрят внутрь себя и даже, кажется, что-то там, внутри, видят. Всё равно, боятся все. Это ведь не зависит от тренированности мозга или характера, это физиология, а ни одно тело в мире категорически не хочет умирать, оно лучше отключит мозг и будет пытаться спастись само, без участия разумной (разумной ли?) деятельности своего хозяина. Чёрт его знает, так всё запутано, так всё размыто, так всё погранично - материя, дух, социум, дикие звери, дикий лес, войны, ненависть, слёзы, нежность, господи, как ты умудрился так запутать вроде бы такой простой клубок из плоти, крови, костей, земли, воздуха и полетов птиц?! Как тебе в голову пришло накрутить узелков, навязать нераспутываемых загогулин, навертеть невидимых нитей там, где должно бы быть, по твоей же логике обустройства мира, голое поле? Не-е-ет, ты затейник, ты даже в голом поле придумал себе забаву - странные потусторонние одинокие шары, мятущиеся "перекати-поле", символ человеческой неустроенности и нелогичности. И ты ещё удивляешься, чего мы боимся той черты, за которой будет что-то другое или не будет ничего? Мы придумали физику, химию, суп из потрошков, игру "Монополия", моторную лодку, сказки, шахматы, роддома, гаишников, самолёты, скакалки, альпинизм и прочую кучу занятий, а ты придумал, что мы смертны. Не стань шахмат или гаишников, мы всё равно останемся теми же самыми людьми, может, чуть другими, а вот сделать так, чтобы не было смерти - нет, это не в наших силах. И мы уходим. Накопив чудовищный опыт за плечами, возмутительную способность выкручиваться и выживать (Макиавелли тихо скулит в углу, устыдившись собственной наивности), абсолютное понимание процессов взаимодействия между людьми и даже планетами, сделав жизнь лучше или хуже, но, главное, поучаствовав в процессе обустройства жизни на земле, мы уходим. Всё равно уходим. И ты грустно улыбаешься, закрывая нам глаза, и шепчешь "Что я могу поделать - жизнь. Так надо. Счастливо тебе".

Мы уходим. Ушли миллиарды до нас. Уйдут миллиарды после нас. Любопытное человечество, жрущее друг друга, не желающее сидеть на месте, с восторгом сующее свой нос туда, где висит табличка "Не влезай, убьёт!". Ты создал нас такими. По образу и подобию, говорят? Ну, тогда стоит умереть, чтобы с тобой познакомиться, ты занятный тип, думаю. И уж точно с тобой не соскучишься.

Ладно, уйдём, ничего не попишешь, закон суров, но таков закон. Только знай - всё обязательно возвращается на круги своя. Вот помнишь, у моей бабушки в деревне я любила ходить босиком по рельсам? До станции надо было бежать часа полтора, но мы, дети, сбивались в ораву и плевали на то, что далеко. Там, прямо у самых рельсов, росла земляника. Нет, она была и в роще, и на полянах в лесу, но около рельсов она была слаще, потому что было "Не смей ни в коем случае бегать на станцию!" и потому что обходчик кричал "Поймаю - уши оторву!". И мы, конечно, выбирали станцию. И обжигающие, раскалившиеся на жаре рельсы. Скидывали сандали - и босиком, гуськом, балансируя детскими худыми руками в царапинах, замазанных зелёнкой, топали по этим самым рельсам, как чинный выводок утят. Рты измазаны земляникой, носы облуплены, ресницы выгорели - вот же было счастье!

Мы приезжали туда и взрослыми. Вернее, нам тогда казалось, что взрослыми, на самом-то деле - юными, вот только царапин на руках было уже не так много. Приезжали, соскакивали с подножки электрички, задирали штанины или юбки, снимали обувь - и непременно шлёпали по горячим рельсам босиком. Традиция, установленная кучкой городских ребятишек, чьи бабушки жили в той деревне. Ну да, мы уходим, да. Но лет через двадцать точно так же выскочит из своей машины девчонка, скинет босоножки - и пойдет по тем самым рельсам. А через пару веков другая девчонка лихо заложит вираж надо заросшим высокой травой полотном старой железной дороги, приземлится на неведомой мне летающей машине, оглянется, улыбнётся, скинет странные прозрачные мокасины пока ещё неизвестной нам конструкции, убедится, что никто не видит - и потопает по старым рельсам, раскинув руки. И у неё, чёрт возьми, будут мои глаза!

Ну да, мы уходим, уходим, не кипятись. Уходим, чтобы остаться. Улыбаешься? Значит, я правильно угадала, да? Молчишь? Ну и ладно. Я ж всё равно знаю, что права. Это важнее многого. Это важнее важного. Я уйду, разумеется. Да.

А мы - останемся. И кто из нас после этого бессмертен?



[livejournal.com profile] foto_arxiv, спасибо за фотографию!
prosvetj: (Default)
Мужчина в сорок лет понимает, что жизнь сделана. Или не сделана. В шестьдесят он понимает, что жизнь кончена — остались пустяки.
Борис Стругацкий.

Да, фраза резанула его под ребра. Пятьдесят лет, три развода за плечами, работа как работа, одно счастье - полный дом книг, полная сеть текстов, полная голова чужих миров, планет, судеб, мечтаний, чаяний. Кабы не эти чужие миры, поглощающие его вечера, уносящие в мир иллюзий, фантазий, домыслов, позволяющих прикоснуться к тому, к чему никогда бы не прикоснулся, не будь книг - вообще никчемная была бы жизнь.

Он встал, плеснул себе в толстопузый фужер коньяка, зажег свечу, стоявшую у компьютера, ещё раз перечитал приговор, вынесенный ему в короткой умелой фразе авторитетного для него человека, судорожно передернул плечами - и выпил. Крякнул, аккуратно отправил в рот ломтик успевшего уже подсохнуть лимона, надел свитер, потому что стало как-то зябко. Подморозило к Рождеству. Дети позвонили, поздравили. Огорчают они его. Делают глупости, не думают о том, что жизнь быстротечна, он расстраивается, но молчит. Он им не учитель.

- Жизнь сделана. Или не сделана, - он покатал эти слова на языке, будто коньяк, закурил и стал смотреть в окно. Звонила бывшая, поздравляла, заодно напомнила, чтобы он съездил на дачу, проверил, пока не кончились праздники - не залез ли кто, как в прошлом году? Чёрт, как делить эту дачу, как? Ему она необходима, бывшая из вредности от неё не отступится, хотя раньше её туда было не затащить. А нынче вот собирается "пожить там пару месяцев летом". Чужая женщина, уже вышедшая замуж - на черта ей это надо, стерве? Хотя что это он? Потому и надо, что стерва. Нервы-стервы, стервы-нервы... Он взял трубку, набрал номер первой жены. "Первой стервы, тоже нервы", - коряво срифмовал он.
- Паш? - отозвалась она. У неё трубка, вишь, с определителем.
- Звоню поздравить, - сухо ответил он.
- И я тебя поздравляю, - ровно ответила она и тут же крикнула, - Мара! Мерзавка! Немедленно уйди от горшка!
- Скажи, - полюбопытствовал он, - отчего все твои кошки непременно жрут твои цветы?
- Нравится им, - усмехнулась она, - зима, авитаминоз, вот и лезут.
- Ну, в общем, хорошего Рождества, - сказал он.
- Ты один встречаешь? - осторожно спросила она.
- Да.
- Паш, жизнь на излёте, завёл бы ты уже ответственные отношения, а? Не мальчик давно.
- И ты туда же! - дёрнулся он, - Всё, давай, созвонимся.

Шваркнув трубку на допотопный телефонный аппарат "VEF", он ещё раз перечитал эту чёртову фразу. "Жизнь кончена. Остались пустяки". Ну, допустим. Дети похоронят. Жёны поделят квартиру, переругаются, будут рассказывать матерям и подругам про "какая неинтеллигентная дрянь" и "как ей не стыдно претендовать хоть на что-то, он с ней не был расписан!". Библиотеку раздербанят, часть вывезут на дачу, где она и накроется окончательно. Пожалеет кто? Ну, так. Мимолётно. Всё же он кусок и их жизней. Дети забудут быстро. Жёны тоже. Неприятные воспоминания, особенно когда и ты вёл себя не лучшим образом, они забываются быстро, ему это известно. Мамы нет, слава богу, она бы не пережила, он знает. Отец... Что отец? Переживёт. Лет семь не виделись, он совсем уже старик, а всё простить не может, упёртый, эх! Да и ссора-то была дурацкая... Да и отец тоже был вовсе не прав.

Он снова плеснул себе коньяк, покрутил зажигалку в пальцах. Остались пустяки, чёрт. Умеет же так сказать, чтобы навылет. Ему пятьдесят, а он всё во власти авторитетов, всё не умеет не принимать на свой счёт, всё не может отделить литературу от жизни. Сказано же не про него? Нет. Про себя сказал старик Стругацкий, про своё, при чём тут он? Он походил по комнате, пнул тапок, валяющийся у кровати. Нагнулся, поднял его, обул оба тапка. Возраст, надо беречь здоровье. Мгновенно рассердился на старческие мысли, хлопнул дверью, сел в кресло. Пролистал какой-то киношный журнал. Замер. Ещё раз перелистал.

"Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины". Ницше.

Задумался. Рассеянно включил телевизор. Культура. "Жизель". Пощелкал каналами: "По семейным обстоятельствам", "Ну, погоди!", "Летят журавли", "Однажды двадцать лет спустя" - богатый выбор в новогодние праздники. Покачался в кресле. Довольно оглядел библиотеку. Плеснул себе коньяка. Искусства ему хватит до конца дней. Сколько бы ни отмерил ему Господь - всё его. "Жизнь, говоришь, сделана? Врёшь!". Он довольно глотнул коньяка и закусил подсохшим лимоном.

На то он и человек, чтобы менять приоритеты. И заменять один авторитет на другой. Легко и не задумываясь. Именно чтобы не умереть от истины. Лучше и не скажешь.
prosvetj: (Default)
В этом подлунном и странном мире с тобой может произойти всё, что угодно подлунному странному миру. Побежишь, задыхаясь, свалишься в канаву - вот тебе и перелом, вот тебе и нет регистрации в Москве, вот тебе и новый шрам на душе, вот тебе, вот тебе, вот! Этот мир может устроить тебя на работу курьером, не интересуясь тем, что вечерами ты нашёптываешь стихи, вымучиваешь бутылку коньяка, вчитываешься в безумие Кортасара, бредишь над изгибами сюрреалистических линий Дали. Подлунному миру всё равно, он устроил тебя курьером. А может, усмехнувшись, назначить тебя калифом на час. Или девочкой по вызову. Или мальчиком для битья. Или вот, китайским болванчиком в витрине-обманке, где ненастоящие ноги обуты в поддельные изумруды на пряжках туфель, где под маской овцы скрывается лев, где мишура прикрывает пыль, и тлен, и песок, который высыпается из пожилой уборщицы, приходящей вечерами мести арендованный пузатым дельцом пол, вытирать арендованные пузатым дельцом стены, мыть, драить - и сыпать потихонечку песок, сыпать мелким ситом пожилого тела. Странный подлунный мир может проявить особенный сарказм в твоём отношении, почему нет? Он затейник и забавник, этот подлунный мир. Он тебя выдвинет в депутаты, он оденет тебя в костюм и завяжет галстук вокруг твоей шеи мягким узлом, и только мама, твоя депутатская мама будет вздрагивать во сне - её не обманешь, она нутром почувствует, что ты вор, негодяй и водишь срамных девиц прямо домой, пока жена с сыном мучают себя физическими упражнениями и беговой дорожкой в элитном фитнес-центре. Мама будет гнать от себя эти мысли, ты купишь ей дорогого снотворного, она однажды позвонит, а ты не возьмёшь трубку. Нет, не возьмёшь, потому что заседание, как скажешь ты потом. А на самом деле - девица. Срамная. И мама выпьет всё дорогое снотворное, потому что пусто и гулко станет ей на душе, потому что не справится одна со страшным диагнозом, который огласили ей днём. А ты, узнав, дёрнешь депутатским лицом, решишь вопросы с гробом и местом на кладбище, а подлунный мир будет смеяться над тем, что ты плачешь на её могиле. Он странный, подлунный мир. Он жестокий. Он равнодушный. Он не знает, что такое справедливость, потому что точно знает, что такого в природе нет.

Справедливая война? Справедливая кара? Справедливый выбор? Слова, ничто, пустота, тлен, ветер, рваный пакет по тёмной улице - под ноги клубком, а на улице никого, и страшно. Странный подлунный мир знает, что такое страшно, есть у него такое понятие. И, пока ты бежишь домой по пустой тёмной улице, мир подпустит суетливых шагов за твоей спиной, расколет фонарь в подворотне, прольёт между твоих лопаток дорожку из липкого солёного пота. Но ты добежишь до дома, ты справишься, ты уже большой, взрослый и серьёзный человек, ты уже достаточно искалечил психику, чтобы научиться врать самому себе. Странный подлунный мир затаится во дворе, а ты заваришь себе кофе и поднимешь трубку телефона. И попросишь срочно к тебе приехать, да, сейчас, да, через весь город, да, ночью. И к тебе приедут. С яблоками в бумажном пакете и бутылкой вина в кармане пальто. Ты ткнёшься к приехавшему в теплоту знакомого запаха, в грудь, как ребёнок, а потом вы станете болтать, курить, потягивать вино и смеяться, будто не было пакета под ноги, подворотни, депутата, калифа на час и поддельных изумрудов на пряжках туфель.

И вы оба откроете окно, в ночь, в ветер, в мрак с разбитым фонарём - и покажете подлунному странному миру две фиги. И странный подлунный мир зашипит, заплюётся - и мглистой позёмкой выползет из вашего ночного двора. Странный подлунный мир могуч и властвует над всем. Но его можно напугать и выгнать из двора. Он знает, что есть слово "любовь". Он знает, что есть слово "дружба". Он знает, что есть слово "вместе". Этих слов он не может постичь, этот странный подлунный мир. Этих слов он боится. От этих слов он перестаёт быть всемогущим.

Не так уж и страшен странный подлунный мир, пока есть слово "вместе". Вон он, видите, уползает? Прищемите ему хвост, скорей!

Profile

prosvetj: (Default)
prosvetj

July 2011

S M T W T F S
     12
34 5678 9
101112 131415 16
17 18 19202122 23
24252627 28 29 30
31      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 08:29 pm
Powered by Dreamwidth Studios