prosvetj: (Default)
Ух, до чего была уродливая, право! Ну просто чудовищно уродливая, до такой степени, что даже средневековые жители гнусного, вонючего и напрочь пропахшего рыбой поселения, гордо именующегося "городом", случайно заметив сие творение пьяного ремесленника на прилавке винной забегаловки, передёргивались и мрачнели и без того мрачными лицами. Так мало было света в том средневековом мире, так мало было солнечных дней, так мало было любви и сострадания, а тут ещё это воплощение ужаса - чернильница. Выйдешь на кривую пыльную улицу, оглянешься - и впору идти и просить заезжих инквизиторов немедленно, сейчас же, без проволочек и составления указов сжечь тебя к чёртовой матери заживо на очищающем костре. Потому что за бочками, в тупике кривой улочки, закусив губы до крови и мгновенно вспухшей черноты, рожает падчерица лавочника. Лавочник человек достойный, зажиточный, на черта ему понёсшая хрен знает от какого пьяного рыбака девка? И жена-то у лавочника давно померла, вот, держал из милости её дочку, да это змеиное семя разве способно на благодарность? Только жрать да вот ещё позор на седую голову лавочника приносить. Хорошая была девка-то, сильная, в хозяйстве годная, но кто помнит, как с малолетсва уродовал девчонку на "подай-принеси"? Уж не лавочник, точно. И бочки с рыбой исправно катать умела, прям вон по тем осклизлым доскам, аж мужики удивлялись, откуда сил столько у девчонки-то, у недокормыша. И кашеварила, не отнять. Но ведь и лавочника, человека, напоминаю, достойного и уважаемого, понять, говорю, можно. Он ведь падчерицу ещё в тринадцать лет себе в новые жёнушки наметил, а она его, стервь безродная, деревянным башмаком да прямо в нос. Нос с тех пор крив, будто охотничий рог со вмятиной на боку, а лавочник с тех же самых пор к ней не лез. Ждал хотя бы шестнадцати, что ли. Чтоб подросла, чтоб жизнь поняла, чтоб не кобенилась, как высокородная кобыла какая. А два месяца назад глянул на неё - и обомлел. Пузо уже на глаза лезет, вот гадина! Он к ней как к родной, пальцем не тронул почти ни разу - и на тебе, благодетель, подарочек! Выгнал, конечно. Вот и рожает за бочками такое же никому не нужное отребье, как и она сама. И ведь не сдохнет, удивительно живучая девка! И не кричит. Лавочник за ставнями ждёт, что застонет падчерица, позовёт, завоет - ан нет. Молчит, паскуда. Закричала бы - простил бы. Приплодыша, ясное дело, в канаву, а её б обратно принял, всё же сильная девка-то. Да уже и башмака бы в нос не боялся, заломал бы, а там и попривыкла б падчерица. Потому как лавочник человек зажиточный. Уважаемый. Достойный. Как за каменной стеной жила бы. Но она, вишь, глазами своими бесстыжими смотрит, не отворачивается, и говорит, мол, дай родить тут - потом сама уйду. Ах ты дрянь! Иди вон за порог, там и рожай сколько угодно, ишь, ещё и условия ей обеспечь! Выгнал, да. Уважаемый человек оттого что. Не станет терпеть позор в доме. В конце концов, не одна она такая. Вон, в переулке напротив живёт себе одинокая мать, швея. Бедная, хуже церковной мыши. И не гордая. А дочка у неё подрастает аж хоть читай через неё, до того худющая. Но ладная растёт, чуть подкормить, приодеть - и прямо глаз не оторвать будет. Вот и не жалко лавочнику падчерицы. Замена-то вот она, под боком.

...За бочками, значит, роженица. А заглянешь в слюдяное окно напротив собственной двери - там тоже не лучше. Лупит сосед своих ребятишек, ой, лупит! Жесток, как сарацин. Мальчишки его орут на всю округу, а он их, пьяный, почём зря вожжами охаживает. Жена в углу скукожилась, понимает, что нельзя лезть, когда отец воспитанием занимается, вот только слёзы льются да льются на её мышиную юбку с заплатами. И ведь знает, что следом за сыновьями получит вожжами по спине да по груди, а то и по лицу, а не плакать нету сил. В прошлом году отец старшему сыну так зарядил кулачищем, что оглох парнишка на одно ухо. Но ничего, бывает. Воспитание - дело трудное, без ошибок в нём никуда. Да и сам муж той женщины в мышиной юбке кроме доброго подзатыльника никакого воспитания и не знал. Вся спина в белых отметинах, сёк его отец хворостиной, как миленького сёк. А уж как пошёл в обучение к рыбакам, так били всем, хворостина не самым страшным оказалась. Пьяные били из тоски бесконечной, а тут мальчишка безответный, как ни вдарить? Для науки били, для ума, чтоб сети не путал, чтоб сушил их да развешивал правильно. Ну и так, дежурные зуботычины, чтобы, значит, не думал, что не такой, как все.

Такая вот жизнь. Такая, что напиться каждый день необходимо. Потому и дорожка к винной лавке утоптана лучше всех дорог города. Приходишь туда, кидаешь на прилавок свои, кровные, а тут, чтоб тебе пропасть, чернильница эта! Уж сколько раз говорили лавочнику, чтоб убрал он её, чтоб не портила она и без того каждый день паскудное настроение горожанам (достойным и уважаемым, поголовно), а он знай "Денежки счёт любят" - и ухмыляется. А сыну племянника двоюродной сестры самого сеньора так прямо и сказал, мол, если чего не нравится - так ты вон у кожевника брагу покупай, а у меня, мол, место приличное. Достойное. Уважаемое. И чернильница эта - подарок, от дорогого человека подарок, не тебе, щенку, чета! Учёный был человек, приезжал в город по делам, его сеньор принимал и перед ним лебезил, чтоб налоги скостить. Сын племянника двоюродной сестры сеньора как услышал - так сразу к отцу, так мол и так, прошу, стало быть, вздёрнуть лавочника, оскорбляет, понимаешь! Говорит, что сеньор "лебезил", уму непостижимо! Да отец-то, племянник двоюродной сестры сеньора, поумней сына, поопытней. Сказал "Подождём".

Подождали пару лет. Сеньор и помер, аккурат к нересту, какой городу самый высокий доход приносил. Ну и всё, и закрыли тему с лавочником, не дотянуться до него стало, новый сеньор был ему даже не роднёй, другом. Что всяко удивительней и боязней. Лавочник обнаглел, назвал заведение "Чернильницей" и стал в свою брагу чернику добавлять, аж зубы синели, как выпьешь. Но вкусная брага была у лавочника, ой, вкусная! Два стакана - и с ног долой. Везучий был лавочник, гад. И уж в чём-в чём, а в торговле соображал.

...В Праге, в восточной части города, и сейчас есть пивная под названием "Чернильница". На входе висит древняя чернильница, уродливая, старая, глаза б не смотрели. Торговля идёт в той "Чернильнице" бойко. А я вот всё думаю, приезжая в Прагу и заходя в тот паб - это не лавочник был удачлив. Это всё чернильница. Уродливая-то уродливая, но торговлю, вишь, хорошо знает. Где-то убыло, где-то прибыло. А красота - что ж. Слов нет, красивые бывают на свете люди. Лет через двадцать глянешь на них - ах ты мамочки, уж лучше бы и не видеть. А глянешь на однокурсника-ботаника, что был ой как далёк от красоты плейбоя, он улыбнётся тебе знакомыми любимыми глазами через те прошедшие двадцать лет да скажет "Давай "Туман" споём, а? Помнишь ещё?".

Как же, помню.
Туман. Туман.
Седая пелена. Далеко-далеко
За туманами война...


Поёт и красивый такой, такой красивый, вы бы видели!

Предпочитаю уродливые чернильницы. Они со временем становятся бриллиантовыми. Не по виду - по сути.
prosvetj: (Default)
В ней ничего особенного, на первый взгляд, не было. Тусклый позолоченный багет обрамлял невзрачный портрет какой-то женщины, которая сидела в позе "проглотивши аршин" и выцветшими глазами смотрела в упор на каждого, кто поднимал на картину взгляд. Сухощавая брюнетка средних лет. В руках - венок из бессмертников.
- Мазня какая-то, - сказал он сам себе.
- Ну что вы, - укоризненно ответили ему из-за прилавка лавочки, в которую он зашёл купить трубочного табака, - Вовсе нет. Это работа Антонио Виварини, семейная ценность, своего рода оберег от всяких напастей.
Он обернулся. Ему грустно улыбалась полная женщина, которой он не заметил, войдя в лавку, потому что сразу повернул голову направо - и увидел ту картину.
- Не силён в живописи, - извинился он, - Да и бессмертники не люблю. И взгляд у женщины с картины какой-то странный. Но я, повторяю, в живописи не разбираюсь совершенно. А от чего вас оберегает этот портрет?
Женщина вышла из-за прилавка. Несмотря на сильную полноту, двигалась она изящно. Подойдя к картине на стене, она подняла руку, погладила раму каким-то удивительно ласковым и очень привычным движением, и сказала "Мне её оставил мой муж. Она дорогая, мне часто предлагают её продать - и в музей, и частным коллекционерам, но муж велел мне беречь её. Он был уверен, что она приносит её владельцам долгие годы жизни и постоянный успех в делах".

Он оглядел лавку. Обычная табачная торговля, не бог весть какая ценность, небольшой доход и уж точно ни о каком серьёзном успехе в делах речь тут не велась.
- Но муж ваш, как я понимаю, всё же умер. Вы - женщина не старая, значит, умер он тоже не глубоким стариком, как же тогда насчёт долгих лет жизни? - задал он логичный вопрос.
- Муж мой умер в возрасте девяноста трёх лет, причём за всю жизнь он пару раз болел простудой - и всё, - ответила женщина, улыбнувшись. - До последнего дня он был на ногах, выглядел на шестьдесят максимум и умер легко, во сне.
- О, тогда да, это, разумеется, довод, - удивился он. - Простите меня за личный вопрос, но сколько лет вам самой?
- Восемьдесят один, - сказала женщина.
- Не может быть! - ахнул он. - Я не дал бы вам больше пятидесяти!
- Вот потому я очень дорожу этой картиной, - ответила владелица лавки, - Я могу её продать, да, но пока я верю зеркалу, а оно доказывает, что муж был прав.
- И вы вот так спокойно рассказываете об этом первому встречному? - удивился он. - Картина дорогая, старинная, ещё и особенная, вы не боитесь, что у кто-то непорядочный может её у вас просто украсть?
- Эту картину замечают лишь те, кому положено, - ответила она. - Знаете, не хотите ли чаю?

И он согласился на чай. Хотя спешил, но согласился. Да.

- Я не думала, что картина заберёт меня раньше, чем мужа, - грустно сказала хозяйка лавки, устроившись напротив него с чайной чашкой с утятами по ободку, - но вы пришли и это значит, что мне пора уходить. Впрочем, я всегда знала, что картина благоволит к мужчинам больше, чем к женщинам. Вы - тот, кому она должна быть отдана. Мне не восемь десят один, мне почти четыреста лет, хотя я такая же смертная, как и вы. А муж мой умер в возрасте почти шестисот.
"Сумасшедшая, - подумал он, - Вот же угораздило".
- Вы не правы, я нормальнее самой нормы, - угадав его мысли, сказала она. - И, кстати, вы не сможете уйти, не дослушав меня до конца.

Он усмехнулся и решил встать и откланяться. Но так и остался сидеть. Он чувствовал тело, но словно впал в какое-то оцепенение, будто во сне. Но он не спал, он знал это.
- В ваших глазах ужас, напрасно, - успокаивающе произнесла женщина. - Просто слушайте. Автор картины, Антонио Виварини, как-то нарисовал портрет своей соседки, её вы и видите на портрете. Она не просила его об этом, но в какой-то момент он проснулся и понял, что должен её нарисовать. С венком из бессмертников, никак иначе. Соседка не удивилась и согласилась позировать Виварини. Он был, между нами, средний художник, но это неважно. Важно то, что бессмертным - не людям, нет, а именно бессмертным, древним, тем, о чьём мире снимают фильмы ужасов, ничего при этом в их мире не понимая, тоже нужны свои магазины. Мясные лавки, рыбные лавки, а для курящих бессмертных - такие, какая у меня - табачные. Курящих cреди них много, они же бессмертные и за здоровье не боятся. Плюс у меня ещё и снадобья. Эти лавки важны и удобны для них. Потому некоторым из нас они продлевают жизнь, сроки у всех разные, но они во много раз превышают стандартные людские жизни. Как они выбирают подходящие для них кандидатуры - я не знаю. Соседка Виварини была бессмертной. Белой ведьмой. Она следит за продавцами табачных лавок и отбирает нужных. Потому сегодня ночью я умру, а вы займёте моё место, всё просто. Взамен долгой жизни и, поверьте, жизнь ваша будет интересной, они забирают нашу память о том, какой жизнью мы жили до этого - и не дают нам детей. Всё остальное у вас будет. Удовольствия без последствий для здоровья после них. Путешествия во время законного отпуска, который длится месяц в году, но зато - куда угодно, в любое место мира, по высшему классу. Женщины. Деньги. Яркие эмоции, не превращающиеся с годами в тусклые эмоции старого человека. Вам ничто не будет приедаться. Вам всё будет ново, будто подростку. Всегда. Всю вашу долгую жизнь. Так что плата в виде отсутствия детей и памяти о прошлом - невысока".

Он сидел и слушал. И не верил. И уже убедил себя в том, что спит.
- Как ваше имя? - вдруг властно и громко спросила женщина.
- Я..., - сказал он, пытаясь выговорить привычное сочетание слов собственного имени, - Я...
- Вот и всё, - удовлетворённо сказал женщина. - Вы уже его не помните. Сейчас я отведу вас в лавку, покажу весь табак, скажу, кто какой сорт предпочитает, отдам вам свои записи и журналы учёта товаров, а утром вы вступите в права хозяина лавки. Ночь вы проведёте здесь. Ничего не бойтесь, спать будете без сновидений. Распоряжения насчёт моих похорон я оставлю на вашем ночном столике у кровати. Отныне для остального мира людей вы будете считаться моим племянником, документы на своё новое имя вы тоже найдёте на том же столике.

...Утром он уже продал красный корсиканский острый табак парочке кривоногих шкодливых чертей, одному импозантому вампиру отсыпал горсть табачного угля со специальными добавками для укрепления клыков, кисет кикиморы, находящейся в состоянии любовной драмы, наполнил приворотным зельем из сушеного гриба Рыр - в общем, вполне освоился со своими новыми обязанностями. Картина висела на стене и, если бы кому-то пришло в голову посчитать бессмертники в венке, который держала белая ведьма, выяснилось бы, что одним бессмертником стало больше.

Платой за хорошую службу в лавке бессмертных на протяжении столетий была, конечно же, душа смертного. Но об этом условии картина никогда никого не предупреждала. Картины ведь не разговаривают.

Это мой подарок [livejournal.com profile] zolotayakoshka на её день рождения. Просто подарок, без намёков и подтекста в сказке.
prosvetj: (Default)
Рыбка Йой живёт себе в тягучих желтых водах Нила, живёт неплохо и несуетно, будто впереди у рыбки Йой миллиарды дней. Впрочем, может, так оно и есть, больше того - вполне возможно, что и позади у рыбки такое же количество дней. Но рыбка Йой на то и рыбка, что считать она не умеет, будучи по-рыбкиному счастливой, часов она не наблюдает, зато наблюдает внизу, на песчаном дне, ползущий улиточный домик с приоткрытой дверью чуть выше витого крыльца. Рыбка Йой аккуратно планирует вниз, просвечивая брюшком на солнце, прорезающем воду - и вот уже она машет улитке плавником.
- А-а, - лениво говорит пожилая улитка Пхах, вытянув серебристые рожки в приветствии, - Это ты, рыбка Йой? Здравствуй. Хочешь - заплывай в дом, у меня там на кухне лежит пара бутербродов с морскими водорослями, бабушка прислала из Индийского океана.
- Спасибо, Пхах, - уважительно пузырит воды Нила рыбка Йой, - Но мне нельзя. Села на диету из планктона и хлебных крошек, а то уже вижу свои бока собственными глазами.
- Дурочка, - важно сообщает Пхах, - Чем у нас тут ещё заняться, как ни едой?
- Ну как же, - объясняет рыбка Йой, - я вчера весь день носилась от нильского окуня - это так полезно для фигуры!
- Это от пузатого Хуру, что ли? - недовольно двигает рожками Пхах, - От этого проходимца с отбитой чешуёй?
- Он милый, - отвечает рыбка Йой.
- Что ж, - вздёрнув рожки, подытоживает Пхах, - Мы водимся в реке богов, каких тут только видов не насмотришься. Вот в былые времена...

Улитка со своим домиком ползёт и рассказывает, рыбка Йой плывёт рядом и почтительно слушает, нильский окунь с отбитой чешуёй выглядывает из-за маленькой горки из мелких камушков и явно вожделеет рыбку Йой, Нил несёт свои тугие воды по привычному маршруту, а, если выпрыгнуть из воды, то в пальмовой роще, расположившейся в небольшой бухточке, можно увидеть двоих людей. Они шоколадны от загара, они черноглазы и тонкоруки, они сидят, опустив ноги в Нил - и тоже о чём-то неспешно рассуждают.

- Нефтида, - говорит мужчина своей собеседнице, убирая смоляную прядь кудрявых волос с её лица, - ну что тебе не сидится, скажи? Давай я свистну ибиса, он принесёт тебе фиников, хочешь?
- Нет, мой милый проконсул, - отвечает она, - не хочу. Я хочу хоть раз в жизни увидеть рыбку Йой, чтобы понять, что всё, что нам предрекали - правда. Что сгинет базарная толпа потомков наших, что превратятся в тлен их государства и народы, что мы с тобой снова сойдёмся в поединке, что наша незаконченная история закончится - и только тогда история человечества потечёт по правильному руслу жёлтых вод Нила...
- Тшшш, - говорит ей проконсул, - тшшш... Нефтида, мы сидим здесь тысячелетия, это рай, у нас есть всё, нас никто не видит, никто не трогает, нам сытно и тепло. Ты не стареешь, твои руки не покрываются морщинами, а глаза всё так же сияют, как в тот день, когда...
- И ты всё так же юн, как и в тот день, когда я воткнула в тебя нож, - подхватывает Нефтида, - и по-прежнему любишь меня, ну и что?! Жизнь пошла не по тому руслу, мы не в раю, мы наказаны за неправильно услышанные повеления богов, мы тут в заточении!
- У нас с тобой разные боги, - устало говорит проконсул, - у нас с тобой разные дороги в том мире, где ты предательски воткнула нож в мою спину. А здесь... Может, пройдёт ещё несколько тысяч лет - и ты полюбишь меня, ты сможешь, ты привыкнешь...
- Я египтянка, ты - римлянин! Я не смогу полюбить тебя, мы должны вернуться и пусть нас рассудят боги! - высокомерно отвечает Нефтида.

"Пройдут тысячи и тысячи лет, а Нил всё так же будет нести свои воды через историю земных страстей. Как песчинка, застревающая в механизме, ломает его - так и маленькая рыбка Йой станет началом эпохи потрясений. Когда Пхах встретится с рыбкой Йой прозрачным утром, когда они заведут неспешную беседу, Хуру услышит, как Пхах обидно отзовётся о нём. Хуру проклянёт Пхах и силой возьмёт рыбку Йой. Рыбка Йой вымечет икру, ибис принесёт Нефтиде той икры на завтрак - и воды Нила остановят бег. Остановят, чтобы повернуться вспять - и рухнут государства, и моря вскипят, и вулканы изрыгнут лаву, и день станет ночью, и Луна ударится о Землю своим лимонным краем. И только тогда Ра очнется ото сна, только тогда встанет во весь рост и простит Нефтиду, не сумевшую полюбить римлянина. Римлянин падёт. Планета падёт, чтобы переродиться заново. А всё потому, что одна гордая египтянка не послушалась самого Ра и не отдалась одному римлянину чёртову тучу лет назад!". Из старинной египетской книги со стёртым названием на обложке

- Самый главный грех - гордыня, из-за неё случается много разных тёмных историй, - говорит Пхах плывуйщей рядом рыбке Йой, - А ты ещё глупа и не видишь, что пузатый Хуру полон гордыни.
Пузатый Хуру выглядывает из-за маленькой горки из мелких камушков на дне Нила - и багровеет от злости.

...А Нефтида с проконсулом думают, что пройдут ещё тысячелетия, прежде чем рыбка Йой вымечет икру. А Ра вообще ни о чём не думает, он спит. У него своя песчинка в идеальном механизме его божественных решений - гордая и непослушная Нефтида.

Если кто-то сейчас сидит, окунувши ноги в Нил, поймайте же уже нильского пузатого окуня Хуру, того, который багрового цвета. А то он сейчас как наделает дел, а я хотела приготовить на обед борща - что мне Ра, что мне Нефтида, что мне предсказания старинной книги, что мне рыбка Йой, в конце концов?! Я вам готова удочку подарить, слышите, те, кто сейчас сидит, окунувши ноги в Нил?!
prosvetj: (Default)
Как-то Зевс решил посылать богов с Олимпа на землю, чтобы они прекратили внутренние распри. Да-да, ад - он на земле, а вовсе не на Олимпе, хоть тамошним богам всё время казалось обратное. Несчастный хромоножка Гефест, которому в жёны досталась блудливая Афродита, пытался мухлевать со списком отбытий богов в столицу России. Он ни единой секунды не хотел в неё ехать сам, зато мечтал, чтобы томный Аполлон, противный тип и сноб к тому же, огрёб на энное место приключений аж два раза. Но Афродита и Артемида поймали его за этим занятием, стукнули в лицо и стукнули Зевсу. Зевс, в сущности, был дядькой не злым, но сильно уж его утомили распри детей, любовниц, сестер, братьев и всей прочей шушеры, во множестве слоняющейся по Олимпу, жрущей, совокупляющейся, дерущейся, плетущей интриги и обходящейся ему в немыслимые деньги. Перед своим несчастным сыном Гефестом Зевс и Гера были кругом виноваты, но две мерзавки (Афродита с Артемидой) подловили момент, когда Зевс подписывал счета и занимался бухгалтерией, что гарантировало его наипохабнейшее настроение.
- Что? - спросил Зевс грозно, - Мухлевал, хромоногий гаденыш, со списками?! Тэк-с. Посмотрим. В этом месяце он выписывал двадцать пудов золота... хм... на ворота в тронный зал. Триста пудов платины... И это мне обошлось... Мерзавец какой! Ну-ка быстро зовите его сюда, я ему голову откручивать буду! По самые яйца, паразиту!

Так и случилось, что Гефесту пришлось ехать в Москву первому, против всяких утверждённых ранее списков. Афродита не в счёт, она туда сбегала, а Гефест отправился в целях профилактики внутренних отношений, мать их, эти внутренние, простите, отношения. В самолёте Гефесту не понравилось всё: тесно, неудобно, его огромные плечи профессионального кузнеца не помещались в кресло, стюардессы смотрели сурово, плед оказался вонючим, маленьким и антисанитарным по определению, виски отдавал дикими степями Забайкалья, а вовсе не американским самогоном, а котлеты были явно сделаны из пластмассы. Хромые ноги Гефеста ныли от тряски и сырости, некрасивое лицо то и дело сводила злая судорога, да ещё при повороте самолёта Гефест разглядел в облаках Аполлона, который старательно корчил ему рожи с Олимпа.
- Приеду - зашибу, - прошептал Гефест, напугав благообразную старушку-соседку.

На московской земле Гефест с презрением отмёл все услуги так называемых таксистов, велев им злым голосом учить русский хотя бы за то, что им разговаривал Ленин. Таксисты-ассирийцы тут же продемонстрировали ему отличное знание некоторых русских выражений, за что были взяты за шкирку (по три штуки в одну руку) и были вышвырнуты за двери аэропорта. В общем, Гефест предпочёл электропоезд. В электропоезде Гефесту понравилась облицовка говорящих ящиков, по которым показывали некрасивую тётку, поющую про голубые глазки и вертящую задом похлеще любой срамной тётки в Элладе. Но облицовка! Гефест достал записную книжку и поставил себе первую задачу - найти в этом странном городе пудов семьсот аллюминия. Прибыв на вокзал, Гефест поругался с носильщиком, который пытался стрясти с него за доставку тысячу рублей. Скорее всего, в этот день хамоватый носильщик бросил свою работу и зарёкся спорить с хромоногими на всю оставшуюся жизнь. Гефест был существом прижимистым, если дело не касалось кузницы, инструментов или ковки, потому ни в какие центральные гостиницы не поехал, а снял себе недорогую однушку на Кутузовском. Однушка была так себе, всего-то сто метров площадью да с перебором рюшечек в обстановке. Но зато ванная - о! Металл, пластик, хром - красота! И всего-то пять тысяч рублей за неделю. Да-да, Гефест умел убеждать даже маклеров. К слову, маклер, равно как и носильщик, тоже навсегда зарекся требовать за однушку на Кутузовском пять тысяч евро в неделю, а также иметь дело с хромоногими крепышами некрасивой наружности.

Оглядевшись, Гефест совершенно не понял, чего испугалась эта его истеричка-Афродита. Ну, суетный городишко, да. Ну, железных повозок перебор, причём большая их часть сделана явно криворукими дебилами, а вовсе не профессиональными ковщиками, ему, Гефесту, было невыносиимо стыдно за коллег по цеху. Правда, Гефест видел повозку под названием "Победа" - ту да, ту явно мастерил профессионал. А всё остальное Гефеста разочаровало ужасно. Но это он отвлёкся, а так - вполне сносный торговый город. Ассирийцев много, отчего городу есть что есть, овощами и фруктами завален каждый рынок. Хорошее мясо тоже можно достать, если набить морду мяснику. После набитой морды перебоев с хорошим мясом не бывает. Ну, Красная площадь, да. Бедненько, но чистенько, их бы всех на Олимп свозить да дать на пару тамошних дворцов посмотреть, босяки трехкопеечные, фи! Правда, ворота на Красной площади толковые, Гефест лично проверил каждый миллиметр ковки и остался доволен.

Теперь вот что - слухи о русской водке слишком преувеличены. Водка как водка, но Гера лучше делает. Аполлону, ясное дело, понравится в казино, а девок таких, какие тут танцуют стриптиз, даже козлоногий Пан в услужение не взял бы. Ноги как спички, титьки как арбузы, лица - как маски ужаса в спальне у папы-Зевса, не, Аполлон будет плеваться! Потому Гефест собрал все визитки всех злачных мест такого пошиба, чтобы у Аполлона случился нервный срыв и прободение его божественной язвы. На визитках-то чего написано? Пра-авильно, самые красивые девушки Москвы, Аполлон, паскудник, помчится к ним прямо с вокзала. Придёт, увидит, ну вот вам и пожалте прободение от ужаса!

Два дня Гефест болтался по магазинам, удивляясь, сколь дороги и безвкусны тряпки, сколь блестяща иллюминация в центре столицы, сколь полно арабов и китайцев и сколь крупны яйца у каменного коня, на котором сидит какой-то тип в военной форме. На третий день Гефесту стало невыразимо скучно, он вспомнил, что ворота в тронный зал лежат недокованные, дел на Олимпе веков на двадцать невпроворот, а он тут болтается, как бездомный. И Гефест пошёл в кабак. По дороге свернул в неприметный переулок, увидел надпись "Похоронное бюро "Капут", в витрине которого стоял удивительно безвкусный памятник, выкованный не просто коновалом, а вот просто негодяем и всё тут! Гефест решительно зашёл в этот самый "Капут" и...

...Зевс обвёл собрание суровым взглядом. Собрание потупило глаза, а Арес и Дионис хором икнули, обдав присутствующих густым винным перегаром.
- Молчите? - яростно спросил Зевс, - Боитесь, паскудники?! В тронном зале дует по ногам, ноги мерзнут, а ворот всё нет! Данайцы даров прислали сорок телег, кто станет их перековывать на мечи?! Я ни одной войны нормально начать не могу, мне тупо нечем воевать! Где эта подлючая Афродита? Какая уважительная причина, место, что ль, причинное натёрла, пока мужа нет?! Я вам в последний раз повторяю - немедленно найдите мне любимого сына! Он не выходит со мной на связь, это вы, проходимцы, заставили меня наказать Гефестушку и отлучить от Олимпа! Бродит он сейчас по смрадному городу Москве одинёшенек, а я тут остался без верного помощника, несчастный старик-отец... Времени у вас на всё - час. Либо у меня тут будет сидеть Гефест, либо вы все к чёртовой матери (Гера, я не про тебя) полетите с Олимпа вниз!

Гефест не мог отозваться на призыв отца. Он ковал. Он ковал оградки и памятники, он ковал заборы для богатеев с Рублёвки, он ковал, не зная усталости и проблем с материалом. Хозяин "Капута", депутат Коврижкин, потирал руки и набивал счета в швейцарских банках под завязку. Правда, Гефеста он тоже не обижал, платил сверхурочные и кормил со своего стола, вот до чего Коврижкин оценил кузнечное мастерство Гефеста. Потому, когда огромный суровый дядька с синими волосами и отвратительным селёдочным запахом ворвался в его кабинет и воткнул трезубец в его стол ручной работы, Коврижкин возмутился не на шутку.
- Он не раб мне, господин Посейдон! - завопил начитанный Коврижкин, за долгую депутатскую вахту привыкший ничему не удивляться, - Он сам, по своей инициативе! Он мастер! Он гений!
- Голову отверну, - пообещал Посейдон меланхолично, вытащил трезубец, взял со стола Коврижкина бутылку коньяка и рухнул в кресло, - Веди его сейчас же, шмакодявка пузатая.

"Пузатая шмакодявка" Коврижкин понял, что комедия ля финита, амба и пиндык, что Гефест отковался на его благо и лучше не пререкаться, а то его самого сдадут на перековку. Гефеста пришлось выдать. Со своей стороны Зевс пообещал Гефесту никогда не отказывать в материале для работы - золоте, платине, меди, чего душа пожелает. Дал двоих помощников. Увеличил территорию кузницы. Запретил всем жителям Олимпа говорить в адрес Гефеста гадости. Объявил Гефеста "разлюбезным сыном". Наградил Посейдона - добытчика Гефеста, новым трезубцем с цельной бриллиантовой рукояткой. И удалился в тронный зал с новыми воротами размышлять, так ли уж нужны Олимпу эти профилактические туры в Москву, которая чуть ни лишила его сына?

А Гефест что? А Гефест куёт, аж душа поёт, дни и ночи напролёт. Счастлив Гефест, короче. Абсолютно. Аж завидно, честное слово.
prosvetj: (Default)
Какого чёрта Афродите не сиделось на тёплом Олимпе, спросите вы? Какого рожна подалась она, Фиалковенчанная, в многомиллионную Москву, в этот бич рода человеческого, в это скопище порока и разврата? Ну вы как маленькие все. Чего она видела на том Олимпе? Хромого Гефеста, измучившего её своей ревностью? Вечные насмешки Артемиды, которая при слове "Пеннорожденная" немедленно начинала орать на весь Олимп, что "А вы вспомните, откуда взялась та пена! Ни одна приличная баба не стала бы рождаться из такой пены, фу!" - и размахивать своим вонючим потным колчаном. Да, пена случилась из крови Урана, которого, прости-господи, оскопили, но Афродита-то тут при чём? Ни один бог на Олимпе не мог похвалиться правильным способом появления на свет, все явились в мир со своими подвывертами, дал же бог хозяина-извращенца, не к ночи будь помянут тот Зевс. Афродита терпела. Заводила интрижки и даже романы. Гефест орал, гонялся за ней, терпеть не мог всех её протеже и даже разбил раковину, стоя на которой она явилась из волн морских. За что насмерть разругался с Посейдоном и отказался ковать новый трезубец, когда тому приспичило. Да и вообще, вы думаете, легко это - жить на Олимпе?! Не смешите. Кругом ложь, подковёрная борьба, свальный грех, измены, предательства, войны, да ещё и вечно людей зацепят в круговорот событий Олимпа, а те устроят такую кашу, что хоть беги бегмя.

Она и сбежала. Слава Зевсу, Гефест хром и догнать её не сумел, хоть и вовсю мчался, пыхтел буквально за её спиной, она прям слышала, и даже два раза умудрился в неё плюнуть. И оба раза не попал, тоже мне, меткий плевака. Сиди у себя в мастерской и об Афродите даже не мечтай! Афродита сделала стрижку, купила безвкусную дорожную сумку за бешеные даже по её меркам деньги, от какого-то Луи Чего-то там - в лавке сказали, модно. Поймать бы этого ремесленника-сумаря да на парочку ночей вместо Прометея на гору бы, чтоб потерзали ему печень как следует. Ох, какой порок та гордыня, ох! А люди совсем оборзели, пока Зевс отвлёкся на очередную интрижку. Старый стал уже, не может за всем уследить. А жаль.

Так думала Афродита все несколько часов полёта до Москвы. Но стюардессы предлагали неплохой виски - и Афродита примирилась с судьбой, чего уж. Приехав, Афродита, гордо пошатываясь, получила багаж, сторговалась с каким-то по виду ассирийцем на вонючей железной таратайке у аэропорта, и поехала к Кремлю. Погуляла, удивилась, что Красная площадь оказалась очень маленькой, а она-то себе представляла, что эти варвары с имперскими замашками отгрохают нечто покруче египетских пирамид! В гостинице было сыро, убого и фен не работал. Водка Афродите не понравилась категорически. Еда стоила, как бриллианты, а на вкус была резина резиной. Лениво пролистав охапку купленных журналов в ярких обложках, Афродита брезгливо приподняла карминовую верхнюю губу и сообщила в пространство "И это меня боги называют блядью?! Я им прихвачу пару этих скабрёзных листочков, они увидят, что такое настоящие бляди!". Будучи дамой образованной и неглупой, Афродита углубилась в журналы о политике и экономике. Через два часа она поднялась с тахты, открыла окно в номере, впустила в него душный воздух столицы России, чрезмерно насыщенный выхлопными газами, и сказала, глядя в небо: "Зевс, а, Зевс? Ты можешь, конечно, всех коз там перетрахать, раз уж ты такой старый греховодник, но знай - по сравнению с тутошними божками и идолами ты там - тьфу и растереть. Тебе и бабки такие не снились, и каверзы. И в подлостях тебя обскакали напрочь, понял? Ты вот Олимп, допустим, ни разу не продавал, а здесь вся страна на пять раз продана, заложена, перезаложена и перекуплена. И у всех свой гешефт. И никто никому ничего не собирается отдавать, ты так умеешь? Неа, вот то-то и оно!".

Между богами существует прямая связь, это всем известно. Зевс во время страстного призыва Афродиты как раз отчитывал Артемиду, которая угодила стрелой в ягодицу Афине, а та ей, конечно, повыдергала все патлы в отместку.
- А? - сказал Зевс, отвлёкшись на Афродиту, - Что? Вон как, надо же. Ну а тебе-то чего, какого пса тебя туда понесло? Там зима скоро, простынешь, залетишь от кого-нибудь мерзкого, я тебя знаю, попадёшь в тысячу отвратных историй - и взвоешь "Заберите меня отсюда!". Чего, не так? Давай пропустим период разочарований, а? Ты ж большая уже девочка, которую тысячу лет живёшь, а всё дура.

Афродита обиделась, надулась, а потом глянула в окно и представила снег, слякоть и отчего-то противного ассирийца на железной повозке, уж слишком сально он на неё глядел, пока вёз. Прикинула, что при существующей здесь системе отопления волосы у неё станут сухими и ломкими, губы поблекнут, кожа начнёт шелушиться, одеваться надо будет тепло, придётся снимать квартиру, а в подъезде непременно будет вонять кошачьей мочой и старушатиной. В метро страшно и давка ужасная. Небо вечно низкое и серое, солнца почти не бывает. Все куда-то несутся, а заглянешь в глаза - там такое равнодушие, что она от него точно заболеет. Она ж существо пеннорожденное, нежное, она тут умрёт. Закинут её в тесный гроб, закопают в затхлую землю и забудут через два дня...

- Зе-е-е-е-евс! - изо всех сил крикнула Афродита в небо, - Забери меня отсюда-а-а-а! Пожа-а-алуйста-а-а!

...Афродита очнулась. Она сидела на полу в кабинете Зевса, а зеркальные стены отражали невообразимый ужас на её лице.
- Приволок опять эту блядищу на Олипм! - зло сказала Артемида Зевсу, - Сейчас начнёт выкамаривать всякую похабщину, помяни моё слово!
- Ты сначала перед Афиной извинись! - рявкнул Зевс, - А девочку мне оставь в покое, стресс у девочки!
- Артемидочка, - радостным шепотом позвала Афродита, - миленькая, как я рада тебя видеть, какая ты красивая, какая ты родная-то вся...
- Э-э..., - изумлённо сказала Артемида и открыла рот.
- О-о..., - удивился Зевс и внимательно посмотрел на Афродиту.

Через месяц на Олимпе висело расписание посещений Москвы жителями Олимпа. Недельный тур в целях профилактики внутренних отношений между богами. Через полгода Артемида, побывавшая в Москве, помирилась с Афродитой и они вдвоём набили морду Гефесту, который пытался стереть своё имя из расписания посещений и два раза вставить Аполлона.

- Столица, моя Москва! - радостно напевал в своём кабинете Зевс.

На Олимпе наступили мир и покой.
prosvetj: (Default)
Она маленькая. Она боится темноты и скребущихся в подполе мышей. Она не любит географию, потому что за каждым пятном, нанесённым на карту, видит не название страны, а маленьких человечков, которые живут на этом пятне. География её пугает - это ж сколько разных-разных маленьких человечков живёт на планете Земля! У них, поди, есть кошки, молоко в холодильнике, радостные псы, старушки-мамы, у них наверняка есть любимые книжки и нелюбимые страшные места в городах. А чего? Овраги там разные, дома с заколоченными ставнями, квартиры с жуткими историями, творившимися в них - страшные, страшные места, как в любом городе, деревне и даже крохотном посёлке. У них есть свои тропинки, свои забавные воспоминания, свои мысли и планы на будущее, как всех много, какие все разные, боже мой! Девочка удивляется и проходит мимо карты на стене, которую повесил дедушка в своей комнате.

Вчера дедушка ужасно кричал на девочкину маму. Кричал, кричал, кричал. Девочка мало что поняла, но очень испугалась. Дедушка кричал, что мама - тупая курица без собственной позиции. Что она не видит дальше своего носа. Что на черта он учил её истории с детства, раз она не может сделать ни одного вывода? Дедушка кричал, надсадно кашлял и выкурил много-много сигарет. Мама девочки соглашалась, что она, конечно, курица, конечно, папа, не кричи, тебе нельзя волноваться, хочешь, я тебе чаю сделаю, а? Да-да, папа, да, прости, я не умею делать выводов, но вот выпей валерьянки, пожалуйста, а? Дедушка пил валерьянку из своего любимого стакана, потом ещё немножко сердился, но уже не так громко, потом попросил маму накрыть его пледом и дать уже ему, наконец, поспать, а не болтаться вокруг с грустным лицом.

Вечером мама читала девочке "Вечера на хуторе", показывала, какой забавный человек написал такую дивную сказку, ну такой, знаете, с длинным носом и хитрыми глазами. Девочка смотрела на портрет человека и улыбалась ему. Она-то точно знала, что этот человек был удивительным и тоже разным, иногда, поди, даже ругался, как дедушка. Но потом всегда отходил и тоже просил накрыть его пледом. Удивительные люди - такие разные, а такие похожие. Каждому из них хочется, чтобы кто-нибудь укрыл их пледом, каждому, девочка не то чтобы знала, но чувствовала, что так.

А сегодня утром девочка вышла на крыльцо со стаканом молока в одной руке и ещё тёплой булочкой в другой - и кормила воробья. Воробей, хитрюга, подскакивал по перилам к крошкам от булочки, и, склюнув крошку, немедленно отлетал обратно.
- Забавный, чего ты боишься? - улыбалась девочка, - Я же тебя не обижу, видишь, кормлю и улыбаюсь, ну чего ты?
"Чего-чего, - думал воробей, - сейчас кормишь, а через минуту камнем кинешь, а то я вас, людей, не знаю, уж лучше я на всякий случай отскочу, ну тебя, девочка".

...Хорошая растёт девочка. Правильная. А шишек своих по жизни она ещё получит, конечно. Куда без них, жизнь же. Но мне отчаянно хочется, чтобы она как можно дольше стояла с молоком и булочкой на крыльце - и кормила воробья. Я глажу её по голове, дую на кудряшки и шепчу "Пусть у тебя всё будет хорошо, да минуют тебя боль и беда, маленькая моя, тш-ш-ш-ш, ничего не бойся, лучше пей молоко, просто пей молоко, моя хорошая...".
prosvetj: (Default)
На краю света, так далеко, что невозможно представить расстояние, живёт девочка. Он ещё маленькая, она ещё не знает, что мир умеет делать больно, она вяжет шарф к маминому дню рождения и поёт. Спицы стучат "трымц-трымц", девочка улыбается и добавляет в шарф ещё один цвет, оранжевый. Там, на краю света, очень важно, чтобы у человека был шарф, особенно если этот человек - твоя мама.

Край света алеет рассветами и накрывает дворы своих жителей тёплыми полушубками закатов. Край света внимательно следит, как девочка вяжет шарф. Краю света иногда хочется сделать дворам своих жителей тёплую погоду, но нельзя, никак нельзя, нарушится равновесие, край света знает, он вообще неглупый парень. А девочка вяжет свой шарф и поёт песенки. А край света гладит её по голове и улыбается тёплой улыбкой. Тёплые улыбки равновесия не нарушают, проверено краем света.

...Девочка вяжет, край света улыбается - жизнь продолжается. Пусть будет именно так. Мне очень этого хочется.
prosvetj: (Default)
Мир монашества только на первый взгляд жесток, исполнен аскетизма и жёсткого распорядка, заведённого еще на заре обретения человечеством веры. На второй взгляд он ещё хуже. А на третий он и вовсе невыносим. Но привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Особенно если ты монах ордена Смерти. Да-да, той самой, с косой, которая приходит за каждым и вмешивается в его личные планы одним ударом отточенной косы. Да чего там вмешивается, просто рубит те планы на корню. И навсегда. Но, будучи монахом на службе у Смерти, к смертям привыкаешь, как иначе. Капюшон поглубже на глаза, коса аж прозрачна от невероятной отточенности, эмоции - прочь, голова должна быть пустой. "Взы-ы!" - и одной душой человеческой меньше. "Взы!" - и ещё одной. И ещё. И ещё. И ещё...

Смерть выделила своим адептам (а они навсегда адепты, им не подняться на другую ступень иерархии, тут карьеры не сделать, тут один руководитель, бессменный и вечный - Смерть) небольшой земельный надел. Монахи выкрасили стены монастыря белой краской, высадили газонную траву вокруг, поставили маленькую колокольню - всё, как положено. Не зная, чей это монастырь, примешь его за сотни самых обычных. Только сотню обычных найти легко, а в этот не попадёшь, не зная точного адреса. А коли кто со стороны и узнает тот адрес, много их сейчас развелось, любителей чужих тайн, искателей и умников, так вокруг монастыря наложен Смертью отвод для глаз. Каждому любителю чужих тайн, искателю и умнику, место, на котором стоит монастырь, покажется маленькой поляной. И на той поляне любому постороннему враз прихватит сердце, да так сильно, что он опустится на поляну, схватившись за левую сторону груди - и даже не услышит тихого "Взы-ы!". Потому и не бывает гостей в монастыре, ясно.

Ежедневный ритуал заточки кос происходит у монахов посменно. Кто-то в патруле, а кто-то на хозяйстве, им и косы затачивать. Заточка проста: трава у монастыря особенная. Косишь траву и затачиваешь свою косу до прозрачности. Смерть - существо мудрое, всё давно предусмотревшее. Даже наличие такой вот травы для заточки кос. Коса должна быть острее взгляда, в ордене Смерти садистов нет, человек должен отойти в мир иной мгновенно и качественно. Муки - они для жизни. А смерть обязана приходить вовремя и убирать очередную душу профессионально.

- Вы, мои милые, чего это удумали? - удивилась в одно из своих посещений Смерть, - Вы чего это к колокольне примотали, а? Вы в уме у меня тут или совсем уж страдать головой начали, как сопливые гимназистки?!
- Это - воздушные змеи, - тихо прошептал главный монах ордена.
- Что-о-о?! - грозно привстала с кресла Смерть.
- Воздушные змеи, - твёрдо проговорил монах.
- Зачем? - хлестанула его металлом в голосе Смерть.
- ...Так к богу ближе, - прошептал самый младший монах ордена.

Смерть встала с кресла, и монахи ещё глубже втянули головы в плечи. Смерть вгляделась в колокольню. В воздушных змеев, бьющихся на ветру. Оглянулась на монахов.
- Пусть будут, - сказала Смерть, - чего уж. "К богу ближе", надо же... Дети. Хотя... Красиво. "К богу ближе...". Ладно, чего там, люди же... Ладно, пусть будут, идите...

Монахи точат косы, воздушные змеи трогают небо бумажными боками, Смерть ведёт подсчёт душ. Всё правильно. Всё логично. Всё бесконечно. Хотя каждый из нас имеет свой предел, всё бесконечно. Если бы в мирах Вселенной не было такого мироустройства, его бы стоило придумать. Но такое мироустройство есть, и это хорошо. Так к богу ближе...




Фотография взята у [livejournal.com profile] foto_arxiv. Спасибо, Макс.
prosvetj: (Default)
О, как она изгалялась, чтобы увидеть хоть что-то новое в приоткрытую дверь, о! Внутренняя медная ручка, вставленная в старую, изъеденную древесными жучками дверь - это такая грустная повесть, печальней которой нету в мире, куда до неё Ромео с Джульеттой, глупости. Да, кстати, внутренняя медная ручка была вставлена в кабацкую дверь. В заштатную. Маленький город, маленький кабачок, огромное солнце, край географии. Здесь, в этом заведении, бывало много народу. Заправка-горшок-перекус - и дальше. По дороге, до пыли взбитой ногами, колёсами, летом, жарой, вопящими детьми...

Я не Андерсен. Моя дверная ручка менее выпукла и интеллектуальна. Плюс ко всему, она у меня девочка, ей не до Сократа и не до стоиков, ей и без них суетно. Каждый божий день её трогают ладошки, чаще всего - потные, ей противно, ей хочется кричать, а протирают её только вечерами, да и то не каждый день. Забудет прыщавый бой вытереть её - и всё. А ручка даже попросить не может, она молчалива, как отбивная с кровью. Ей нечем говорить, рот в её конструкции не предусмотрен, зато она блестит. Руки посетителей кабачка отполировали ручку до блеска, но толку - чуть. Ей хочется увидеть то, что там, снаружи. Её откроют, бывало, а ещё и случается, что распахнут, а вот дудки! Как ни скоси глаза, ручке видна только пыль на дороге, а ещё изредка сапоги, кроссовки или кеды входящих и уходящих посетителей. И никак не то, что там, снаружи. Никак. Гадко.

Ночью кабачок, работающий круглосуточно, пустоват. Тёмен. Вонюч. Ночью ручка на внутренней створке двери всё так же блестяща, как и днём. Но уже приглушённым светом, ночным.
- О, какая дивная ручка! - говорит припозднившийся посетитель. Надо же, внимательный. Мог бы и вовсе не заметить при входе внутренней ручки, но гляди-ка, заметил, оценил. Приятно.
- Здравствуй, наблюдательный, - думает ручка, - Как там, за дверью?
- Суетно, - улыбается невысокий пожилой посетитель в светлой куртке.
Медная ручка молчит, шокированная ответом. Крутится вокруг себя. Думает, что вот и галлюцинации, а дальше маразм и смерть, конечно.
- Эй! - трогает посетититель за самую отполированную часть ручки, - Эй! Я тебя слышу, не сомневайся.
- Отчего? - наконец собирается с мыслями ручка.
- Не знаю, - разводит руками посетитель, - оно само как-то так получается, давно уже. С тех пор, как мне исполнилось 13-ть.

- Вы пройдёте? - спрашивает у посетителя хозяин кабачка, подозрительно наблюдающий, как странный мужчина шепчет что-то входной двери.
- Да. Угостите всех присутствующих пивом, - отвечает посетитель, взгянув прозрачными глазами на хозяина кабачка.
- Деньги вперёд, - с сомнением произносит хозяин.
- Тут на триста человек, нате, - говорит посетитель и кидает хозяину кабачка пухлое портмоне.

- Возьми меня с собой, а? - шепчет дверная ручка в абсолютном восторге.
- Я за тобой и пришёл, - говорит посетитель.

Пока заштатный кабачок радуется выпивке, посетитель в светлой куртке скручивает внутреннюю ручку кабачка и выходит.

- Ты кто? - спрашивает ручка, уютно укладываясь в кармане светлой куртки посетителя.
- А чёрт знает. Просто тебе было плохо, вот я и приехал. Три месяца ехал. Тебя слышно, если уметь слушать. Я - умею, - сказал посетитель.
- Звёзды, - прошептала дверная ручка, выглянув из кармана светлой куртки, - Надо же. Звёзды.
- Дурочка, - ласково сказал посетитель, - это ещё ерунда. Сейчас будет космос, держись.

...И стал космос. Слава богу, ручка не задохнулась, ей ведь просто не надо дышать, она ведь дверная ручка. Увидевшая мир с той стороны. Везучая дверная ручка, только и всего.
prosvetj: (Default)
Им дышал воздух. Им были наполнены лёгкие. Носилось в воздухе, кричало со всех первых полос в газетных киосках, прыгало под ноги мячом с соседней детской площадки. Безумие. Оно ширилось в его груди со вторника. Или нет, или с четверга? Нет, всё же со вторника. Да-да, со вторника. Он как сейчас помнил - точно со вторника. Четыре года назад был вторник, обычный вторник обычного рабочего дня. Кот орал с самого утра под балконом, соседи сверху гуляли до отключки. Он заснул в одежде и проснулся с ноутбуком под головой. Нормальное утро, чего там? За пару недель до этого он ушел от подруги, зачем там задерживаться, в самом деле, если она требовала, чтобы он придерживался сексуальных постов, чтобы надолго сохранить мужскую силу, и зачитывала ему дурные статьи из женских цветных журналов? Не-е-ет, чувство новизны кануло в Лету много быстрее, чем раньше, и он ушел без сожалений.

- Мам, ты молодец, - сказал он зеркалу, когда чистил зубы, - Ты молодец. Ты оставила мне квартиру, в которой мне одиноко, но привычно. Как ты умудрилась так выкрутиться, когда я, мудак, всё не мог выбрать время, чтобы сходить с тобой во все инстанции, чтобы эта хата досталась нам, я просто не представляю. Ма, ты молодец. Мне двадцать восемь, у меня есть хата, меня достали бабы, я подожду пару недель, прежде чем заведу новую...

И тут, именно в этот момент, на него навалилось безумие.
- Милый, - сказала мама, появляясь в дверном проёме ванной, - я просто хотела, чтобы ты был защищён. Хотя бы вот этими стенами. Хотя бы от твоей вечной бездомности. Ты ж у меня рачительный мальчик, а? Я была уверена, что ты не сможешь продать квартиру, которую я с таким трудом приватизировала. Ты ж меня любишь, родной? Я была уверена, что да. Я и сейчас уверена, мой хороший.
...Он выронил щетку в раковину и, сглотнув мятный комок, часто заморгал. Но мама стояла в дверном проёме, как влитая. Обычная, привычная, вовсе не забытая. В халате и с ободком на седых волосах. Тёплая, потому что через несколько секунд он повернулся, заревел и обнял её. Она пахла своими обычными духами и саше из роз, которыми она любила перекладывать бельё.

А потом они сидели на кухне, она кормила его творожниками и гладила по голове. И - слушала. Слушала-слушала-слушала про жизнь своего мальчика, про самое важное на земле, во Вселенной, на всем пространстве всего и вся - про жизнь своего мальчика. Своего. Единственного. Мальчика.

...С тех пор прошло четыре года. Мама исчезала, пропадала в потустороннем пространстве, когда он начинал новые отношения и он... скучал. Он знал, что в такие времена ей больно, ей плохо, она истончается - и испуганно бросал очередную женщину, даже не успев осознать, какая она, эта женщина, и что их может ждать дальше. Он страшно боялся, что мама больше не появится в проёме ванной никогда, если он задержится хотя бы на пару дней с этой очередной женщиной. Пусть хорошей, да, но мама! Мама! Мама!

- Мам? - спрашивал он, входя в квартиру и опуская сумку на порог.
- Да, милый? - говорила она.
И он обнимал её и чувствовал, что всё в порядке. У него, взрослого мужчины, всё в порядке. Так и прошло четыре года, так и прошло...

А вот вчера он снова вернулся, а её больше не было. Она не отвечала, хотя он кричал, звал, ревел на балконе, просил, умолял, разбил зеркало, порезал руку... В коридоре висела записка на выдранном из его блокнота листке. Короткая. "Так нельзя, милый".

Безумие. Утром, после бессонной ночи, его догнало то безумие, которое длилось четыре года. И напало на него в отместку за беззаботность этих четырёх лет. Он сорвал куртку с вешалки, рядом с которой висела записка с "так нельзя, милый" - и шагнул в мир. И безумие прыгнуло на него. "Мама ушла" - прочёл он на всех первых полосах газет в киосках. "Мама ушла" - так было написано на мяче, прилетевшем ему под ноги. Облака сложились в эту же фразу и висели над городом, глумясь над ним...

Мама ушла... Он дошёл до гаража, аккуратно выехал из города, не нарушая правил, разогнался на трассе и с упоительным чувством освобождния в груди врезался в опору виадука.

Profile

prosvetj: (Default)
prosvetj

July 2011

S M T W T F S
     12
34 5678 9
101112 131415 16
17 18 19202122 23
24252627 28 29 30
31      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 04:33 am
Powered by Dreamwidth Studios