prosvetj | Бесконечность пунктирного мира.

Нет, ну в самом деле, вот вроде бы многое о жизни знаешь, многое даже какой-то частью мозга более-менее осмысливаешь, иной раз так взлетишь над собой, что аж саму себя на пару минут зауважаешь, а пунктирному миру что? Да ничего. Живёт себе, двигается, дышит, ест, рожает, смеётся, плачет, умирает, излечивается - и никаких мозгов не хватит, чтобы придумать то, что он каждодневно выдаёт.

1. В магазине чистенько одетый мужичок лет этак пятидесяти. В носках и сандалях, в футболке с надписью D&G, в джинсах, застиранных до лохмушек на коленях. Всем бы неприметен мужичок (ну, кабы не носки да ещё зубодробительный запах одеколона). Так бы и остался неохваченным моим вниманием, если б ни решил сам отметиться.
- Мадам, - вежливо обращается он ко мне. - Мадам, и как вам кажется, кризис кончился или ещё пока даже не начался?
Я, удивленная настолько, будто со мной прилавок заговорил о Ницше, стою и молчу.
- Это я к тому, мадам, - видя моё изумление, поясняет мужичок, - что, коли не начался, так помогли бы вы мне червонцем бы, а? А уж если уже кончился - так тем более помогли бы двумя, а?
- На опохмел? - смеюсь я.
- Не без этого, - вздыхает мужичок. - Житие мое...
Дала червонец. Из чего, следуя логике мужичка, получается, что кризис ещё не начался.

2. Идем по рынку на Красногвардейской. Там такие высокие павильоны с окошками, а под этими окошками с внешней стороны павильонов стоит товар: коробки с черешней, вишней, сливами, абрикосами и прочей августовской щедростью. Продавщицы в окошках не могут уследить, что там происходит с коробками, а происходит с ними прекрасное - стайка хитроглазых воробьёв, сияя мордочками, будто сытые хомяки, угощается содержимым коробок. Не суетливо, а этак основательно углубившись в поглощение, без опаски быть пойманными. Конечно, подрались пару раз за вишенку, пощелкали клювиками, помахали крыльями, но в целом картина идиллическая: солнце, август, развалы фруктов - и довольные воробьи, по короткой памяти своей даже не предполагающие пока, что скоро осень, а за ней и зима. Впрочем, воробьям по фигу - Москва прокормит, уж этим ли хулиганистым мордам не знать. Такие картинки я аккуратно складываю в надежный уголок собственной памяти, а зимой достаю и катаю их в голове, улыбаясь. Как "Дюшес" на языке в самолете.

3. Едем на дачу в электричке. Давненько не приходилось ездить в электричках, ой, давненько. Нынче там непрекращающийся концерт, сколько ни едь - не соскучишься. С интервалом в тридцать секунд мини-спектакли по продаже ведра складного, точилки для ножей универсальной, книг, еды, воды, газет, кроссвордов, игрушек, кофт ("Такие батники в Москве за семьсот, а мы за триста продаем, мы оптом берем, за ценой не гонимся"), секаторов, зонтов, и всё это перемежается песнями. То два парня зайдут с гитарами да грянут "Ветер в голове, а я влюбленный во всех девчонок своего двора!" в микрофоны, прицепленные за ухо, чтоб руки освободить. Гул получается, будто в железной бочке, смешно - страсть! То две девочки (одна с баяном) втиснутся в битком набитый вагон и затянут нечто слезливо-попсовое, а голоса чистые-чистые, звонкие, никаких микрофонов не надо. Правда, отдохнуть или там вздремнуть при таком раскладе - это вы не надейтесь, прошли времена тихих сонных электричек, остались в восьмидесятых, там же, где и моё детство.

4. И на моё несчастье не обходится без двух вдребезги пьяных баб, орущих на весь вагон бесконечным матом, агрессивных, пьющих водку и запивающих пивом. Одна из них исполнила раз двадцать строчку "Деревня моя деревянная дальняя! Святая, как хлеб, дереве-е-енька моя-я!". У меня бабушка эту песню любит и, в отличие от певуньи, хорошо знает, меня касание к этой песне означенной нелюди вызверило - нет слов.
- Не пойду я связываться, - с омерзением говорит мужик за моей спиной, - потом рук не отмыть и на весь день настроение мерзкое, они ж драться полезут. Бить придется...
Мы, передернувшись, встаем и пересаживаемся на другие места, подальше от баб, одна из которых кричит на всю ивановскую "А у нас сегодня день рождения! Ничего не делаем, никого не трогаем, гуляем!".
Усаживаемся подальше, пожилая ухоженная тётка говорит нам "Да-а-а... В Америке бы за это - что вы! Давно в России не была, к дочке на дачу еду, только прилетела - и на тебе, такое быдло попалось!". А я ловлю себя на том, что слов нет, пьяные бабы эти мерзки до нутряной ненависти, но мне всё равно очень неприятно, что тётка ругает страну. Поди разбери меня, ёлки-палки.

5. А потом приезжаешь на дачу - и нет никаких тёток, нет никакой Америки, да и Москва кажется нереальной. Есть только лес, есть только луг, есть только гулкий колодец во дворе, морковка с тёплыми боками, неизвестные мне птицы, неизвестные мне цветы, непонятные деревья - и бесконечность счастья. Огромного, будто синий кит из детской книжки, с фонтанчиком, бьющим из дырочки на спине. Оно, счастье, именно такое: большое, синее и брызжется радужной водой. На всех, кого любишь. А те в ответ смеются и вовсе не думают о таких понятиях, как квартплата, покупка барахла, лифт не работает или как нам, например, обустроить Россию. Необустраиваемая потому что страна. Непостижимая - и в мерзостях своих, и в пронзительности счастья, которое она способна дать.

Доброго дня. Я по вам соскучилась.