prosvetj | Безумие.

Им дышал воздух. Им были наполнены лёгкие. Носилось в воздухе, кричало со всех первых полос в газетных киосках, прыгало под ноги мячом с соседней детской площадки. Безумие. Оно ширилось в его груди со вторника. Или нет, или с четверга? Нет, всё же со вторника. Да-да, со вторника. Он как сейчас помнил - точно со вторника. Четыре года назад был вторник, обычный вторник обычного рабочего дня. Кот орал с самого утра под балконом, соседи сверху гуляли до отключки. Он заснул в одежде и проснулся с ноутбуком под головой. Нормальное утро, чего там? За пару недель до этого он ушел от подруги, зачем там задерживаться, в самом деле, если она требовала, чтобы он придерживался сексуальных постов, чтобы надолго сохранить мужскую силу, и зачитывала ему дурные статьи из женских цветных журналов? Не-е-ет, чувство новизны кануло в Лету много быстрее, чем раньше, и он ушел без сожалений.

- Мам, ты молодец, - сказал он зеркалу, когда чистил зубы, - Ты молодец. Ты оставила мне квартиру, в которой мне одиноко, но привычно. Как ты умудрилась так выкрутиться, когда я, мудак, всё не мог выбрать время, чтобы сходить с тобой во все инстанции, чтобы эта хата досталась нам, я просто не представляю. Ма, ты молодец. Мне двадцать восемь, у меня есть хата, меня достали бабы, я подожду пару недель, прежде чем заведу новую...

И тут, именно в этот момент, на него навалилось безумие.
- Милый, - сказала мама, появляясь в дверном проёме ванной, - я просто хотела, чтобы ты был защищён. Хотя бы вот этими стенами. Хотя бы от твоей вечной бездомности. Ты ж у меня рачительный мальчик, а? Я была уверена, что ты не сможешь продать квартиру, которую я с таким трудом приватизировала. Ты ж меня любишь, родной? Я была уверена, что да. Я и сейчас уверена, мой хороший.
...Он выронил щетку в раковину и, сглотнув мятный комок, часто заморгал. Но мама стояла в дверном проёме, как влитая. Обычная, привычная, вовсе не забытая. В халате и с ободком на седых волосах. Тёплая, потому что через несколько секунд он повернулся, заревел и обнял её. Она пахла своими обычными духами и саше из роз, которыми она любила перекладывать бельё.

А потом они сидели на кухне, она кормила его творожниками и гладила по голове. И - слушала. Слушала-слушала-слушала про жизнь своего мальчика, про самое важное на земле, во Вселенной, на всем пространстве всего и вся - про жизнь своего мальчика. Своего. Единственного. Мальчика.

...С тех пор прошло четыре года. Мама исчезала, пропадала в потустороннем пространстве, когда он начинал новые отношения и он... скучал. Он знал, что в такие времена ей больно, ей плохо, она истончается - и испуганно бросал очередную женщину, даже не успев осознать, какая она, эта женщина, и что их может ждать дальше. Он страшно боялся, что мама больше не появится в проёме ванной никогда, если он задержится хотя бы на пару дней с этой очередной женщиной. Пусть хорошей, да, но мама! Мама! Мама!

- Мам? - спрашивал он, входя в квартиру и опуская сумку на порог.
- Да, милый? - говорила она.
И он обнимал её и чувствовал, что всё в порядке. У него, взрослого мужчины, всё в порядке. Так и прошло четыре года, так и прошло...

А вот вчера он снова вернулся, а её больше не было. Она не отвечала, хотя он кричал, звал, ревел на балконе, просил, умолял, разбил зеркало, порезал руку... В коридоре висела записка на выдранном из его блокнота листке. Короткая. "Так нельзя, милый".

Безумие. Утром, после бессонной ночи, его догнало то безумие, которое длилось четыре года. И напало на него в отместку за беззаботность этих четырёх лет. Он сорвал куртку с вешалки, рядом с которой висела записка с "так нельзя, милый" - и шагнул в мир. И безумие прыгнуло на него. "Мама ушла" - прочёл он на всех первых полосах газет в киосках. "Мама ушла" - так было написано на мяче, прилетевшем ему под ноги. Облака сложились в эту же фразу и висели над городом, глумясь над ним...

Мама ушла... Он дошёл до гаража, аккуратно выехал из города, не нарушая правил, разогнался на трассе и с упоительным чувством освобождния в груди врезался в опору виадука.